На углу Прорезной на брандмауэре одного из сохранившихся домов высотой в четыре этажа простирался рекламный щит. На нем были художественно достоверно изображены две бутылки водки цвета жидкого испитого чая с травинками внутри и два затейливых бутерброда, где на белом хлебе со сливочным (!) маслом в виде некоего цветка красовались полные горсти (не меньше) красной и черной икры. Аршинными буквами над этой картиной шла надпись: «К ЗУБРОВКЕ, ВОДКЕ ГОРЬКОЙ, РУССКОЙ ИКРА – ОТЛИЧНАЯ ЗАКУСКА!»
Кто бы сомневался…
Серый скверно одетый народ, в основном в довоенное перелицованное платье, шел с Бессарабского рынка (тогда рынок был много дешевле магазинов) с авоськами, в которых лежали те продукты, из которых можно было приготовить доступную еду на несколько дней. В Киеве умели готовить. (Господи, как готовила моя мама!) Эти люди не видели рекламного щита, потому что он их не интересовал. Им нужны были сведения или слухи о самом необходимом для выживания, как это нам видится сейчас. А на самом деле – для обычной жизни.
Наш двор, имевший выходы на три улицы: Пушкинскую, Крещатик и бульвар Шевченко, с первых послевоенных лет был облюбован ворами, для которых мы, театральные дети, были своими, то есть безопасными. Правда, имен их мы не знали, только клички. При нас Виля Пайчадзе и однорукий Веня Синявский на деньги играли один на один в волейбол через веревку; хорошо одетый карманник Гюго катался на велосипеде «Вандерер 3/4» моего брата, честно оплачивая каждый круг одной папиросой «Пушка»; шустривший по магазинам и складам Лёня Олбаска, громила с Демеевки, который не выговаривал букву «к», часто пинал с нами кирзовый мяч, а однажды, напившись, поймал его руками и, проигнорировав крики «Пеналь!», рухнул на землю, развязал шнуровку и в трагической нашей тишине (кто осмелится ему что-то сказать?), скрипя зубами о резину, стал отгрызать сосок у дефицитной камеры. Мы с детским конформизмом считали, что Олбаска в своем праве, и, окружив его, без ропота, который был опасен по отношению к любой силе в нашей стране, ждали участи. Мяч вздохнул, и голова Олбаски, лежавшая на нем, опустилась на землю. Он заснул.
Через день громила принес во двор новую резиновую камеру, похожую на черную тушку кальмара, и заставил юного щипача Толика Красную Шапочку, работавшего на Бессарабском рынке в форме суворовца, надуть мяч, зажав ладонями ему уши, чтобы через них не выходил воздух. Олбаска не улучшил нашу жизнь, только вернул ее, но мы почувствовали благодарность к силе.
Никто из наших знакомых воров не продолжил свою биографию, потому что они остановились в своем понимании развития общества, и понадобились годы, чтобы криминал осознал, что у любой официальной партии власть реальна.
Уголовники сидели в тюрьмах у коммунистов, а не наоборот. Однако самые дальновидные из них помнили, что и коммунисты, до того как захватить власть, сидели в тюрьмах официального тогда царского режима за те же воровство, ограбления и налеты, которые они называли загадочным для населения словом «эксы». И хотя блатное и воровское сообщество обладало кое-какой силой и могло угрожать и исполнять угрозы, оно уступало грандиозным масштабам партии, организованной по тем же законам – с круговой порукой, уничтожением конкурентов, паханами политбюро, секретарями в законе и к тому же вооруженной небывалыми страхами для населения, от лагерей и тюрем и десяти лет без права переписки до халявных для власти строек коммунизма.
Кроме того, у партии была убедительная «мулька» для мужиков – «власть Советам, земля крестьянам, заводы рабочим», и за крысятничество не казнили, потому что крали не у своих, а у всех.
И нет ничего удивительного, что пусть немногие, но самые умные, бойкие и циничные (это обязательная черта для карьеры) экземпляры, выйдя из темных подворотен, поднялись, украсив партийные и государственные вершины.
С другом Собакиным каждый год, если нет карантина, перед Пасхой мы сбрасываем с балкона и уносим в мусор елку, которую я устанавливаю к Новому году. Она мягко парашютирует с четвертого этажа на тротуар, теряя при приземлении последние пожелтевшие иголки. Вид елочного скелета, который недавно, в детстве, был праздником, настраивает нас на философский лад.
– Раньше мы часто собирались, чтобы убедиться, что живы. Теперь собираемся редко, чтобы не подвергать это сомнению, – говорит Собакин, умеренно отхлебывая из фляжки настойку на белых грибах, сидя на скамейке напротив Чистого пруда. – Мы уже жили в раю, говорил наш друг Тонино Гуэрра. Это было детство. Ты был несвободен, но не испытывал зависимости от власти, денег и женщин. Потом тебя изгнали во взрослую жизнь.
– Но ведь тогда во дворе, в раю, я ощутил зависимость от власти. Пусть воровской шпаны.
– Рано ты стал гражданином своей страны. Был когда-нибудь в партии?
– А ты?
– Мне партии людей не нужны. Я отбираю каждого поштучно.