Мне никогда не хотелось быть частью даже большого и светлого, а быть целым не хватало душевных ресурсов и смелости. К тому же я не собирался делать карьеру. Не страшно быть не избранным, страшно быть изгнанным. Представить эту ситуацию было легко, когда меня вызвали на партбюро «Комсомольской правды», хотя я не был коммунистом. Каждому из моих товарищей, нормальных вообще-то людей, было неловко, но, объединившись, они стали на время заседания, по собственным ощущениям, чем-то иным. Временным. Что следовало бы забыть, чтоб не стереть нашего сто́ящего воспоминаний прошлого.
Выдающийся философ Эвальд Васильевич Ильенков, доказавший, что и в этой области советской жизни можно было оставаться достойным человеком, вместе с директором Загорского дома-интерната для слепоглухих Александром Ивановичем Мещеряковым однажды привез в газету несколько своих подопечных. Это было потрясение, поверь, Собакин.
Саша Суворов говорил на невероятно правильном языке, который изучил по классической русской литературе. Он произносил слова, не слыша себя. Жизнь дала ему возможность, не проверяя слухом и зрением, усвоить то, что внушали ему нравственно ответственные учителя. Его голову не заполнял мусор для программирования мозгов проживающих в стране, большей частью слабо вооруженных знаниями и прирученных для того, чтобы воспринимать на веру неправду о его собственной необязательной для строя жизни.
А тут стоит высокий красивый парень в здании партийной прессы и, глядя (такое впечатление) в бездну, убедительно говорит, что в стране созданы предпосылки для фашистского режима.
На дворе конец семидесятых, и в зале напряженная, какая-то опасная тишина, потому что глупо опровергать Суворова даже для собственной реабилитации, если докладчик тебя не видит и не слышит.
…Через пару месяцев в газете был опубликован текст, в котором признаки фашизма были очевидны, о чем я и сказал на летучке, вспомнив с благодарностью Сашу Суворова.
«Ну, ты понимаешь…» – сказали на партбюро мои товарищи, которым было неловко, мне, которому было неловко дальше оставаться в редакции.
В «Литературную газету» меня, беспартийного, взяли с ремаркой заместителя главного редактора: «Ну что ж, еще одним бездельником будет больше». В основном я оправдал надежды, но некоторые тексты и фотографии репутацию подпортили. А «Комсомолку» вспоминал, как первую любовь, которой ждал.
– Глупо тратить молодость на верность, – сказал Собакин. – К тому же, хоть в выборе слов ты свободен, печатают их другие. Ты везде был зависим от власти. Впрочем, став сам властью, ты тем более не избежал бы зависимости от нее.
– У меня был детский опыт.
– С «Капиталом» та же история. И зависимость от него во времена, которые мы вспоминаем, часто была криминальной. Честный человек был на убогом содержании у государства, которое он сам содержал. Богатство – это расхитители социалистической собственности, цеховики, спекулянты, валютчики, фарцовщики… Их зависимость находилась под сенью уголовного кодекса.
– У меня был детский опыт.
Он снял кроссовки и положил на них ноги, чтобы отдохнули. Левый носок у него был красный, а правый – зеленый, как ходовые огни на судах.
– Я не столкнусь со встречным. Мы разойдемся бортами на приемлемом расстоянии. Это особенно важно во время карантина, – сказал он, протягивая фляжку. – Человек – это сумма прожитого. Итак, твои опыты.
Наш дом стоял на Пушкинской, тихой, тенистой улице, параллельной Крещатику, между шикарной гостиницей «Украина», где временно квартировали американский кумир нашей страны – высокий парень по фамилии ван Клиберн, пианист, победивший жюри на конкурсе имени Чайковского, и другие гастролирующие знаменитости, и улицей Ленина с «Интуристом», куда помещали всех, кого хорошо бы тайно прослушать, от западных футболистов до бизнесменов из капиталистических стран. Наш квартал был частью малого фарцового кольца, где вечерами под каштанами «распечатывали» на шмотки, сигареты, а возможно, и доллары западных граждан. Среди фарцовщиков были свои звезды. Толя Писоцкий по кличке Сандаль, красавец – что твой Ален Делон, с невероятным шармом и способностью к языкам. Он торговался даже на хинди. Когда в Киев приехала индийская футбольная команда, которая вышла на стадион имени Хрущева против «Динамо» играть босиком, знающие люди заподозрили, что накануне индусы встретились с Писоцким, который купил у них по дешевке все бутсы и обрек на проигрыш 0:11.