До дома мы доехали не сразу. Был самый конец апреля (или уже май?). Стояла теплая погода. По пустому ночному городу мы катились, бесконечно разговаривая и иногда дотрагиваясь, нет, едва касаясь друг друга. Где-то купили бутылку вина и остановились уже за городом в районе Голосеевского леса, на опушке. Открыли двери, и в «запорожец» ворвался сырой запах весны и пенье соловьев. Пробку я проткнул пальцем, стаканчик нашелся. Мы рассказывали друг другу эти два десятка лет, иногда что-то утаивая от себя. Вино закончилось. Я упрятал стаканчик, чтобы освободить руки.
Движение было встречным, а «запорожец» – неожиданно просторным…
На следующий солнечный день мы поехали в сторону Рудиков – когда-то в детстве с родителями в соседнем селе Плютах снимали мы на отпуск хату. Я знал места.
Там был сосновый лес с бархатной травой, усыпанной иголками сосен, качающих небо в синеве.
Я сочинил эти стишки, пока она спала на плащ-палатке, и прочел ей спящей.
– По повилике, – сказала она, открыв глаза, – «по-по» – занятно. Руки дики, оки – доки – это неправда, – и засмеялась.
Третий день мы провели на крохотных днепровских дюнах, нагретых солнцем, излучающих тепло и сухой запах нагретой полыни.
Потом я уехал в Москву. Уехал, и всё. Мне не хватило решимости и отваги, которая в ней была.
Прошло много лет. Я приехал в Киев и пошел во двор, где ютился давно уже не наш гараж, в котором стоял чужой хороший автомобиль. «Запорожец» исчез. Посаженный мной каштан стал взрослым деревом. Полированные его плоды лежали на земле, выглядывая из треснувших, словно улыбка, колючих убежищ, выстеленных внутри нежнейшей замшей.
Я сел на скамейку и стал вспоминать свои любительские рифмы (не поэт же!) о «дне в апреле и нескольких в мае». Неточно вспомнил несколько строк. Что-то:
Хвала-хвала! Хотя начинались о стихи волшебной встрече не с этого:
И я спустя три десятка лет отправился на пепелище майских дней.
…Поле на левом берегу Днепра, где пахло сухим песком и цвели бессмертники, застроено многоэтажными домами. Вместо проселков с теплой, нежной для босых ног пылью – асфальт. На опушке Голосеевского леса – стандартная база отдыха… В Рудики я не поехал – теперь это город при электростанции. Как там повилика?.. Старый телефон не отвечает.
У горбатого «запорожца» всегда плохо
включалась задняя передача.
Машины времени тоже
имеют срок.
В Киеве на Ленина, десять, в непригодном для этого доме находилась наша школа. На первом этаже был магазин «Академкнига», где мои соученики Боря Орлянский и Аркаша Чудужный приворовывали тома потолще, чтобы потом продавать на толкучке за Байковым кладбищем на Сталинке за копейки. На втором этаже был Институт усовершенствования педагогики. Там заседали известные теоретики и практики нашего обучения. Они разрабатывали методы образования послевоенных пацанов и девиц, которые воспитывались в развалинах и проходных дворах вместе со знакомыми щипачами и домушниками. В пятьдесят втором году, если не вру, в нашем классе появились девочки. До этого обучение было раздельным. Мне сразу повезло. Я сидел на одной парте с Милой Ефремовой, дочерью директора гастронома. Каждый день она приносила в школу бутерброды с сыром, ветчиной, а иногда и с черной икрой. Тогда ее было много и стоила не так уж дорого в абсолютных величинах. Другое дело, что денег не было никаких. Символические сталинские снижения цен на «сельдь нежирную и обойные гвозди» не облегчали быт честных советских семей. А икра лежала в центральном гастрономе на углу Крещатика и Ленина, хоть зернистая в голубых килограммовых банках, хоть паюсная, вкус которой утрачен уже не для одного поколения. Беды, разумеется, никакой, но и удовольствия немного. Немного удовольствия, говорю вам. Хотя сам вид темно-серых паюсных брикетов порождал мысли добрые и гуманные.