Промысел казался соблазнительным настолько, что однажды я, замирая от страха, сфарцевал у футболистов французской «Ниццы» невероятной красоты свитер: белый верх, низ – морской волны – и черные пластмассовые туфли, в которых нельзя было ходить. Они так парили ноги, что, когда я пришел на свидание с Люсей Клиповой у Владимирского собора на бульваре Шевченко, чтобы поразить французской красотой воображение участницы Олимпийских игр в Мельбурне и Риме в плавании на спине, пришлось ботинки снять и идти домой в носках. Вскоре после моего конфуза мы расстались с ней друзьями. Да мы и были друзьями, поскольку мои представления об отношениях с женщинами были столь наивны и целомудренны, что были обречены на неуспех еще в замыслах.
Так что незаконное обогащение мне радости не принесло. У нас в семье, к счастью, потребности были невелики, и возможности их щадили. Жаль только, что штаны мои пронашивались быстро из-за мощной от плавания брассом приводящей группы мышц бедра. А так – ничего.
Когда «еврохохлы» выкупали огромные коммуналки, в нашем доме маме за две комнаты предложили однокомнатную квартиру в восьмиэтажке на улице Толстого с тыльной стороны Ботанического сада, где в конце очень крутого спуска, внизу, с риском перевернуться или сойти с рельсов, поворачивал влево трамвай. Старый Киев был город небольшой, поэтому меня не удивило то, что маминым соседом оказался мой школьный товарищ Миша Черкасский, когда-то рыжий урка с челочкой по послевоенной блатной моде и с железной фиксой.
В те годы, друг Собакин, я и был властью. Крохотной. Но с этого начинали многие, а я закончил в начале пути. Надо мной были другие власти, от которых я зависел, раз вступил в этот круг, и которые были вправе вызвать меня, комсорга класса, на заседание бюро райкома «прорабатывать» только за то, что мой одноклассник Черкасский топориком с противопожарного щита произвел короткое замыкание, вырубив надолго электричество во всей пятьдесят третьей школе.
В райкомовском кабинете мне вспоминали и другие подвиги этого персонажа, требуя решительных мер по отношению к зарвавшемуся хулигану. Я стоял с унылым видом и смотрел в окно на Ново-Пушкинскую. Там шли, куда им вздумалось, свободные люди, которым не надо будет сейчас со скорбным видом фальшиво трепетным голосом признавать свою вину и оправдываться.
Был вечер, когда выволочка стала приближаться к оргвыводам. И тут приоткрылась дверь и в кабинет заглянула рыжая с прищуром рожа в кепке-восьмиклинке и с папиросой в зубах.
– Ну? – сказал Черкасский внятно и, обнажив фиксу, презрительно прошепелявил: – Долго вы будете парить честного человека? Жду три минуты. Потом буду вас встречать. По одному. У меня феноменальная память.
Меня быстро освободили от должности и отпустили. Миша обладал способностью вызывать доверие у народа.
На уроке немецкого языка он, не поднимаясь из-за парты, спрашивал у молодой, тонконогой учительницы немецкого языка:
– А как по-немецки будет «клюква», Нора Александровна?
– Сядь, Черкасский!
– Да я и не вставал. Не… как будет по-немецки клюква?
На следующем уроке он опять пытал немку:
– Так как будет по-ихнему «клюква»?
– Замолчи, Черкасский!
– А все-таки? – И он победно, с ухмылочкой оглядел класс.
– Moosbeere, раз тебе так необходимо.
– А по-настоящему?
Нора Александровна пожала плечами:
– Ты что, не слышал?
– Не признается! – сказал он громко, повернувшись к классу. – Потому что клюква по-немецки будет «писдикляус» («Pisdiklyaus»).
– Пошел вон!
И он пошел. А мы все остались. Как те бесперспективные щипачи и домушники из нашего проходного двора на Пушкинской, которые не уловили запрос времени.
Он уловил.
К тому моменту, когда я случайно встретил его у маминого дома, Миша был членом бюро райкома партии и председателем колхоза, растившего клубнику под черной пленкой без сорняков. Его «смотрели» на заместителя министра сельского хозяйства с перспективой, в которой я не сомневался…
С годами он мог бы на воздушном змее летать с лелеками (
Он убеждал бы (и убедил) народ в том, что он (народ) живет хорошо, что в стране закон терпим для всех, что олигархи не воры, что демократия процветает, здравоохранение, образование, наука, искусства и производства на небывалом высокогорном плато. И стал бы он и гарантом, и ВЦИОМом, и наша тонконогая училка Нора Александровна взяла бы свои слова обратно, потому что телевидение объяснило бы, Дума (или что там? Рада?) одобрила, население поверило и поддержало бы предложение какой-нибудь знатной аппаратчицы машинного доения закрепить в конституции, что клюква, как и то, что происходит в стране, называется на знакомом ему немецком языке словом «писдикляус».
Но Миша с его памятью и бесценным
бэкграундом рано умер,
не дожив даже до поста
заместителя.
P. S.
– Да, необходимы новые поводы для радости, —
сказал Собакин. —
Вольтер что-то говорил про свой сад.