«Спишь?» – шёпотом, как и в прошлый раз, спросил дядя Эдик. Элиза молчала. Она была заколдована кем-то злым и властным, и он, этот кто-то, не давал ей шевельнуться и произнести хотя бы какой-то звук, и, что самое ужасное, он, этот кто-то, жил внутри неё. Она чувствовала его у себя где-то то ли в животе, то ли в районе солнечного сплетения. Неужто это был магистр Франческо Прелати? Это его дух вселился в неё и заставляет тело Элизы вести себя предательски по отношению к её сердцу, к её разуму. Элизу стала накрывать тошнота, и ей показалось, что если бы её сейчас вырвало, то Франческо Прелати, чуждый и насмешливый, покинул бы её тело вместе с остатками ужина. Но ничего не происходило. Её ноги потели под одеялом, её руки лежали безвольными плетьми. Глаза были закрыты. Дыхание медленное и спокойное, как никогда. Если бы сейчас на месте дяди Эдика был убийца, ей бы не удалось ни крикнуть, ни убежать. И она презирала себя за это.
Пальцы дяди Эдика остановились. Потом, словно напоследок, ущипнули ее за грудь и мягко скользнули прочь, слегка задев её шею. Кожа Элизы покрылась мурашками. Дядя Эдик ещё посидел, как чувствовала Элиза, глядя ей прямо в лицо, а потом нехотя встал и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
Элиза стала жадно прислушиваться к тому, что происходит на кухне, она пыталась расслышать слова обычной дружеской беседы, которую вели взрослые, но густой шипящий шум в ушах не давал ей сосредоточиться, тошнота стала острее, звуки ускользали, пока совсем не исчезли. Из последних сил Элиза открыла глаза и не увидела ничего: вокруг была темнота. Она хотела крикнуть, но тело по-прежнему казалось парализованным, более того, она не чувствовала даже холода и пота, а её руки и ноги стали похожими на длинные конечности ватной куклы. Эта мягкость и безжизненность теперь были свойственны всему её телу. И пугали её – как и темнота вокруг – ровно до тех пор, пока остатки сознания не покинули её.
Воскресенье началось с позывных передачи «С добрым утром», которую так любил Женя. Вся семья и Эдик были в сборе, на завтрак Маша пожарила драники. Снаружи все еще было пасмурно и ветрено, Элиза сбегала в магазин, но там не было сметаны, зато ей удалось купить две бутылки кефира и банку томатной пасты.
«С добрым утром, с добрым утром, и с хорошим днём!» – пели из радиоприёмника.
«Сегодня я уезжаю, – заметил Эдик. – Я бы хотел поблагодарить ваш гостеприимный дом…» – он поднял чашку с кефиром для тоста.
«Тс-с-с… погоди…» – попросил его Женя, который прислушивался к радио.
«На улицах метель, и сегодня мы вспоминаем традиционные снежные забавы», – бодро сообщила ведущая передачи.
«Он это слушает?» – Эдик наклонился к Маше, и та, рассмеявшись, закивала.
«Это наш ритуал по воскресеньям», – тихо сказала она.
Женя ел, торсом подавшись в сторону весёлых голосов, перекидывавшихся шутками по радио. Элиза с Иваном выбрали самые хрустящие драники и активно жевали, строя при этом друг другу рожи.
«Ну, хорошо, – пожал плечами Эдик. – Радио – так радио! Я думал сказать тост».
«Сейчас, сейчас, – пробормотал Женя. Из приёмника раздалась песня. – Вот, пока они поют, давай свой тост!»
«Да ну, ерунда, я уже всё сказал! С драным утром, с драным утром и с кефи-фи-ром!» – запел Эдик, подражая позывным передачи. И отправил себе в рот изрядный драник. Маша и дети захихикали, Женя закатил глаза и, чокнувшись с Эдиком, тоже выпил кефира.
К вечеру Эдик уехал. Перед отъездом он обнял Машу и Женю, пожал руку Ивану и отправил из своей рыжей бороды воздушный поцелуй Элизе.
– запел Женя
и упал в кресло.
«Па, не надо», – неожиданно раздражённо сказала Элиза.
«Что такое? – удивился Женя. – Ты же любишь эту песенку».
«Не люблю», – огрызнулась Элиза и быстро ушла к себе.
«Что? А что?» – приподнявшись в кресле, стал повторять потрясённый Женя, а Маша его успокаивала: «Ничего, ничего, подросток, бывает».
«Ах, подросток?» – вдруг взвился Женя.
«Ну-ну, остынь. Давайте лучше я чайник поставлю», – предложила Маша.
«Давай», – грозно сказал Женя и последовал на кухню за женой.
Но по дороге он остановился возле прикрытой двери детской и грозно сообщил: «Если ты позволишь ещё раз говорить со мной в таком тоне, ты очень пожалеешь!»
Элиза молчала. Из комнаты вышел Иван: глаза его горели, губы расплылись в удивлённой улыбке: «А ку– рабье есть? Я тоже хочу чай!»
В марте дети простудились. Иван кашлял так, что ему прописали отхаркивающую микстуру. Внутри его маленькой смуглой груди что-то сипело и клокотало, но это ничуть не портило ему настроения, он всё так же увлеченно играл с конструктором, только в кровати, а вечерами слушал пластинки со сказками.
