Поначалу Максимилиану показалось, что он видит сон, он толком не мог понять, то ли это он уже завел мотор и машина начала выезжать из злополучного двора, то ли человек в черном пальто, попрощавшись, направился вновь к подъезду, но как-то не напрямик, а кругами, обходя автомобиль и словно бы пытаясь как следует рассмотреть его со всех сторон. Он взглянул в зеркальце и увидел на заднем сиденье женщину, вернее, ее коричнево-рыжеватую шляпку и такого же цвета вуалетку – настолько густую, что она походила на вдвое сложенную марлю, под ней нельзя было различить даже примерно черт лица, но там, где она как– то излишне резко и словно бы вызывающе обрывалась, видны были губы – два ярких, наползающих друг на друга треугольника верхней, словно подчеркнутые нижней, очень пухлой и немного выдающейся вперед, – и подбородок, округлый, правильный, но очень бледный.
– Здесь следует повернуть направо, поедем через мост, – проговорила она спокойно, и тогда только Максимилиан понял, что минуты две уже ведет машину, сам того не замечая и чудом не попав в какую-нибудь дорожную неприятность. – Вера, – все так же спокойно, но немного невпопад представилась она, и Максимилиан особенно лихо в тот же самый момент обогнал довольно быстро едущий «мерседес».
И это слово потом долго звучало у него в ушах, пронизывая его мысли, и каким-то неясным, нелегальным способом оказываясь в его снах – впрочем, вместе с тусклым коридором и сидящим за столом Филином, мучительно составляющим список возможных ассоциаций, где все начиналось с банальной «Веры, Надежды, Любови» (однако и здесь случалось некое тоскливое преломление существующего, и в результате единственным уцелевшим островком так и оставалась Вера, Надежда же перетекала в одежду, а Любовь писалась с маленькой буквы и почему-то вульгарно теряла в конце мягкий знак). Завершала же список алое-вера, превращавшая зеленое в красное, позитив в негатив, и тут все медленно гасло, оставляя Максимилиана один на один с багровой изнанкой плотно сомкнутых век.
Вскоре Максимилиан привык к тому, что сзади всегда сидит она, он не мог себе представить езды по городу без ее отрывочных быстрых распоряжений и рыжих промельков в зеркальце заднего вида, ставшем единственным способом как следует рассмотреть – складку ли на ее вуалетке, дрожащие ли капли растаявшей метели на мягком фетре шляпки, неровные ли треугольники верхней губы. Ему часто приходилось останавливать машину в различных частях города, чтобы впустить вечно какого-то подтянутого и официального человека в черном пальто и черной шляпе, оказавшегося адвокатом Веры, однако почему– то взявшего на себя не только представление ее юридических интересов, но еще и опеку своей клиентки; он с чопорным, сухим видом беспокоился о ее здоровье, если ей случалось во время разговора с ним несколько раз кашлянуть, прикрыв рот замшевым кулачком, вуалетка тогда слегка приподнималась, и Максимилиан мог различить в зеркале мягкий нежный кончик маленького носа.
Максимилиана особенно раздражала подтянутость Адвоката и его способность ожидать их в самых непредвиденных местах прямо посреди улицы – пожалуй, он никогда не повторялся и каждый раз оказывался там, где до сих пор его не видели. Но более всего Максимилиана выводили из себя черное пальто и черная шляпа – романтический антураж, добавлявший Адвокату таинственной значительности. Впрочем, кажется, и Вера заметила преувеличенную приверженность Адвоката черному; однажды, находясь в каком– то необычайно возбужденном состоянии, она, впуская его в машину, откинулась на спинку сиденья и внезапно тонким голосом пропела:
– Черный фрак, и черный галстук, и рубашки белизна.
В ответ Адвокат лишь нахмурился, но промолчал. На этом вечере следует остановиться особо, поскольку он оказался решающим для Максимилиана.
