Поэтому, когда однажды Максимилиан подъехал к желтому особняку и затормозил перед самым подъездом, для него оказалось большой неожиданностью, что из стоявшего недалеко синего фургончика с витиеватой флуоресцентной надписью «Гименей. Заказы к торжеству» вышли несколько мужчин в такой же синей, сочного цвета, форме, которые принялись деловито обтягивать серебристый капот розовыми и голубыми атласными лентами, отчего машина Веры стала вскорости походить на приторный, весь в ярком жирном креме, торт. На передний бампер усадили большую, со спутанными рыжими волосами куклу в кружевном платье. Максимилиан с нетерпением смотрел на двери подъезда, но в овальном стекле, забранном в фигурную решетку, лишь отражался правый бок автомобиля, изукрашенный до неузнаваемости гирляндами из живых, слегка потемневших на ледяном ветре гвоздик, и когда Максимилиан прищурился, устав от столь долгого выжидательного напряжения, отражение дрогнуло и начало медленно смещаться, и из дверей показался черный рукав адвокатского пальто. Держась за него, ослабело выскользнула на улицу Вера, делая маленькие шажки, едва переставляя ноги, обтянутые узкой длинной белой юбкой. Лицо ее, как всегда, было почти целиком скрыто под густой, теперь светлой вуалеткой. Она спустилась по лестнице и неуверенно замерла на месте, полуобернувшись назад, глядя туда, где стоял Адвокат; на его плече, казалось, медленно расплывалось темно-алое пятно, несколько капель стекли по груди, вниз, на обледенелый порог, а он преувеличенно тщательно, словно не замечая крови, пытался поплотнее прикрыть подъезд. Впрочем, вот он уже закончил возню с дверьми и направился вслед за своей невестой, и тогда только Максимилиан увидел, что черное пальто Адвоката украшено пурпурной розой, обронившей пару лепестков, сразу на морозе потерявшей свою свежесть. И тут, поняв, что не может долее оставаться на месте, Максимилиан выскочил из машины, обежал ее кругом и, едва не упав, поскользнувшись прямо перед Верой (от услужливости – решила она, от неловкого чувства болезненной пустоты, кажется, нечто подобное уже было с ним, наверное, в одном из недавних снов, – подумал Максимилиан), распахнул для них дверь.
К этому времени относится сон, приснившийся Максимилиану, и даже тогда, когда он открыл глаза и увидел свою маленькую комнату, наполненную знакомым утренним запахом влажной прохлады и чего-то сильно пережаренного, даже тогда он еще некоторое время лежал, укутавшись одеялом до самого подбородка, скрутившись, наподобие замерзшей гусеницы, и не мог пошевельнуться – вроде бы не от боли, не от ужаса, но только оттого, что не в силах был принять просачивавшуюся в него извне реальность – хотя бы в виде этих знакомых ароматов и морозного свечения за окном.
Максимилиану снилось, что он сидит в машине, в знакомом дворике возле желтого особняка, и ждет, когда же из дверей появится Вера и они снова помчатся по снежным улицам, самым запутанным маршрутом – к суду. Но Веры все нет. Максимилиан, устав ждать и начав подозревать что-то новое и неприятное, выходит из машины и направляется к подъезду. Оказавшись внутри, он понимает, что никогда здесь раньше не был и что не знает номер Вериной квартиры. Тогда он поднимается по лестнице на первый этаж и обнаруживает, что там вместо двух дверей квартир два услужливо открытых – точно в бесплодной попытке наконец-то зевнуть – решетчатых лифта. Но, нарушая все законы сновидений, будто бы внезапно осознав невозможность добраться в столь призрачном мире куда бы то ни было на лифте, Максимилиан идет на второй этаж, где его встречают все те же засасывающие лифты, однако и на этот раз они ничуть не побеждают Максимилиана, и он упорно движется вверх, пока наконец на третьем этаже, напротив одного, самого назойливого лифтового зева, не оказывается дверь, куда он начинает с силой стучать. И тут выясняется, что она не заперта, и Максимилиан входит в тесную угрюмую прихожую с висящим очень близко от двери громадным прямоугольным зеркалом, погасшим, как экран телевизора, и словно бы отказывающимся в таком выключенном состоянии что-либо отражать.
