Он притормозил возле тротуара и оглянулся. Вера откинулась на спинку, маска ее сбилась, и под ней он увидел круглое нежное детское лицо с блестящими бороздами белил на лбу и под глазами: она спала. И внезапно он ощутил, что наконец проснулся и сам волен выбирать, что ему делать и как поступать. Он наклонился и, вытянув руку между сиденьями, провел ею по худенькой шее и по наползающим друг на друга треугольникам верхней губы, и тогда рот ее раскрылся, растянулся, и сквозь пьяную непонимающую улыбку раздался шепот, который поначалу Максимилиан принял за вздох, но затем разобрал обрывки слов, и ему послышалось странное, насмешливое стихотворение.
Но и то, что Максимилиан, благодаря нежданной случайности, увидел Верино лицо, ничуть не лишило ее таинственности. Более того, ему чудилось, что, сохрани она свое инкогнито и не увидь он ее спящую, не дотронься он до нее, он бы привычно спокойно воспринимал ее шляпку и яркую гущь вуалетки, однако теперь он постоянно силился себе представить то ли увиденное в злополучную ночь, то ли скрытое ее лицо, так и оставшееся для него загадкой, так и не завладевшее его мыслями, и тревожно и жадно Максимилиан ловил отныне каждый ее жест, словно пытаясь прочитать зашифрованные, но напоенные столь желанным смыслом, письмена.
Вера и здесь реагировала на полтона выше него, она явно опережала Максимилиана в понимании чувств, которые он к ней испытывал. Она стала более нервной, более судорожной, при каждом неверном сквознячке мнительно одергивала и оттягивала вниз вуалетку, пытаясь спрятать за ней и свой чудный рот, и подбородок.
Заметив эти ее движения, Максимилиан решил не думать больше о ее лице и о той ночи, когда это лицо, точно сонный вечерний цветок, замерло в тихой слабости на его ладони.
Адвокат стал реже ездить с ними, Максимилиан даже начал подозревать, что он сознательно избегает и Веры, и самого Максимилиана, и их бесплодные кружения в серебристом автомобиле по всему городу. Во всяком случае, больше они его не подбирали на улице, напротив, Вера теперь раз в несколько дней просила Максимилиана подвезти ее к массивным дубовым дверям суда, и там они могли ждать час или два, пока Адвокат не появлялся в своем черном облачении и, увидев Веру, не направлялся нехотя к ней. На его всегда бесстрастном лице последнее время часто можно было заметить выражение сожаления, и Максимилиану было неприятно и это лицо, и эта мучительная гримаса, и Верина тяжело разыгранная радость при встрече с ним. Когда Вера говорила, что сейчас пора отправиться за Адвокатом, Максимилиан выбирал самый долгий, кружной путь к суду, он мчался сквозь пустынные, заставленные помойными баками дворы, из которых зачастую трудно было найти выезд и приходилось маневрировать, налетая на сугробы и чудом минуя шаткие трубчатые заборы да стволы одиноких деревьев.
Вера прекрасно понимала, что Максимилиан хитрит, и когда они слишком откровенно сворачивали на улицу, ведущую прочь от суда, а вовсе не к нему, она, чтобы оправдать свое бессилие перед его выбором, замечала с волнением в голосе:
– Да, Максимилиан, вы правы, вероятно, еще слишком рано и нам придется его долго ждать.
Максимилиан в ответ лишь молча кивал – с силой тряся головой, так, чтобы Вера, сидевшая по обыкновению сзади, увидела этот жест и поняла, что он пытается ей помочь и прощает ей неприятие этой помощи. Вообще же то, что Вера обращалась к Максимилиану, было огромной редкостью, так получилось с начала, что разговоры в машине были вообще не приняты, и даже когда Адвокат был в хорошем настроении, то есть лицо его выражало лишь всегдашнюю вежливость, лишенную оттенка тоски, они с Верой почти не обменивались репликами. Они не ругались, не спорили и не обсуждали при Максимилиане свои дела.
