— Я, дядя Валя, сижу и пытаюсь принять тот факт, что меня лишили сестры. А ведь я могла быть рядом, могла что-то сделать для нее, возможно, она бы сейчас жила… — слова вылетали из нее будто сами по себе, и она в них едва верила.
— Чушь! Ты тогда была совсем ребенком. А потом, насколько помню, десятилетиями жила на своей важной работе.
В словах старика сквозил упрек.
Конечно, он не мог не знать, что она не только с дедом, но и с родителями годами общалась постольку-поскольку.
— Неужели отец за все годы даже не пытался связаться с дочерью?
— Пытался. В том разговоре, незадолго до смерти, он поведал мне, что разыскал ее через частного сыщика.
«Вот уж действительно — чушь! Он, уже больной, зависимый в каждом чихе от матери, тайком скопил и заплатил кому-то деньги, а я могла бы сделать всего лишь пару звонков…» — стучало в голове.
— Сергей представился другом покойной матери, но Надежда даже не пустила его на порог. Соседи из квартиры напротив сказали: «Она давно не в себе». Что они имели в виду, он не уточнял… Вот только про внучку свою Серега так и не узнал.
«Жулье сыскное… Содрали с папы деньги, а объект пробили наскоро и даже не удосужились нормально собрать инфу…»
— Значит, он так ее и не увидел?
— Нет. Я сказал ему: вероятно, ты был прав, это не твоя дочь. А что я еще мог сказать? Я, Варя, советский человек. Нас учили всегда поддерживать товарища. Это сейчас при любом поводе рекламу делают грехам ближнего и своим собственным, лишь бы рейтинг был. А мы приучены были не тыкать в больное, тем более в
Дядя Валя глухо закашлялся.
В комнату осторожно вошла раскрасневшаяся Матросова.
Уловив гнетущую обстановку, она молча прошла к столику и залпом допила из своей рюмки оставшийся коньяк.
Поставив рюмку на стол, как ни в чем не бывало спросила:
— Хороший коньяк, настоящий. Валентин Робертович, а вы ощущаете квантовый переход? Сейчас столько об этом пишут…
