— Вика, я вся внимание! — Самоварова щедро отхлебнула кофе из чашки.
— Ируська стала попивать. Поначалу это выглядело не так уж плачевно. Когда молоденькая симпатичная девчушка «перебирает» на вечеринке, это простительно. Молодость многое извиняет.
— Согласна…
— Из органов ей пришлось уйти. Говорила, что надоела текучка и невысокая зарплата, я же уверена, что ее уволили. Оставшись без работы, Ирка стала уже серьезно пить, в тридцать-то с небольшим! Ольга ее бесконечно оправдывала, а когда мы порой собирались по праздникам большой компанией, все продолжали делать вид, что девушка «слегка перебрала». К сорока годам она дошла до самого плачевного состояния: некогда уютная квартирка превратилась в проходной двор, мужики ее опростились до самого некуда, а о том, чтобы устроиться на работу, она и думать забыла.
Немедленно вспомнив про Надю, Самоварова болезненно поморщилась.
Рассказывая Матросовой о своих поисках, она опустила нелицеприятные подробности из жизни единокровной сестры.
— На что же она жила?
— Что-то подкидывала мать, обычная женщина. Учительница литературы, растила ее одна. На каком-то этапе подключилась Сашка, дела ее шли в гору. Начав с «завтра отдам», она вскоре поняла, что только усугубляет ситуацию. После очередной Иркиной алкогольной депрессии Сашка нашла ей работу. Продержалась наша девица недолго — в какой-то момент просто не вышла, честно признавшись подругам, что у нее запой.
Сашка оплачивала психолога, вызывала на дом наркологов и уговаривала подругу лечь в клинику. В этой борьбе были проблески — Ирка не пила месяца по два. Потом очередной мужик, очередное расставание, и все начиналось сначала. С самой Сашей я общалась мало, но Оля часто говорила, что они борются за пьющую подружку потому, что она «бессребреница». Мол, Ирка лишена таких пороков, как зависть и алчность, а также никогда не умела за себя постоять.
С позиции незаинтересованного наблюдателя я видела следующее: две взрослые женщины нянчатся, как с ребенком, с третьей. Этой Ируське, чтобы она почтила своим вниманием подруг, оплачивалось такси, и не только пьяной до дома, еще и от дома на встречу с ними в ресторан. Я уже не говорю про бесконечные подарки, почти новую дизайнерскую Сашкину одежду и прочие подношения. Наблюдая за судьбой этой перезрелой девицы, я долго не могла понять, что же так стремительно толкнуло ее в яму. И вдруг поняла — превосходство…
— И как ты это поняла?
— Полутона. Человек так или иначе выдает нутро в своих вопросах и реакциях. Она считала прежде всего своих же благодетельниц-подруг недостойными того, что они имеют. Девчонки, а особенно Сашка, ослепленная своим же благородством, с одной стороны, с другой — находящаяся совсем уже в иной матрице, где не только про выживание, а уже и про успех, не слышали и не замечали то, что отчетливо слышала я. Такие самолюбивые гордячки, как эта беспутная Ирка, любят обесценивать достижения других словами: «повезло», «фартануло» и прочими субъективными констатациями. Она всегда считала себя самой красивой из них троих (и это заметно по выражению ее лица даже на их школьных фотографиях), и уж, конечно, самой талантливой.
Стихи у нее и правда были неплохие, но, начитавшись наскоро биографий великих, она убедила себя, что ей кто-то должен помогать и в продвижении и даже, представь, в мотивации. Кто-то, кто попроще, должен подпитывать ее гордыню восторгами, по умолчанию обеспечивать нехитрое бытие, а мужчины должны за ней бегать и осыпать дорогими подарками.
Закончив эмоциональный спич, Вика тяжело выдохнула.
— Насколько помню из того разговора в «Моих документах», и Сашка не вызывает у тебя положительных эмоций, — прервала затянувшуюся паузу Самоварова.
— Погоди… Особенно меня поразил один, между Сашей и Ирой, диалог, — продолжила Матросова. — Как-то за столом зашел разговор про детство, и Ирка эта вполне искренне призналась, что детство было единственно счастливой для нее порой, а Сашка наша неожиданно выдала, что детство свое ненавидит и не любит о нем вспоминать. И вроде фигня фигней, а я, в тот вечер засыпая, все думала о важности тех случайных признаний. Представь, одна сидит вся такая разбитая, и от нее несчастливостью аж разит, другая — искрится, что шампанское в бокале. Казалось, все должно быть наоборот… И тут я понимаю, в чем суть. Сашка — боец, она моей породы. Все, что у нее в жизни есть, появилось благодаря ее собственному движению. А Ирка привыкла, что счастье ей должен обеспечить кто-то, как когда-то бабушка и дедушка, которых давным-давно нет в живых. А что до моего отношения к Сашке… Да, она местами несносна, но по отношению к Ирке проявила уйму терпения. Она же пока бездетная, к сожалению, как и две другие подруги.
— Почему?
