— Хорошо, что помнишь! — В ней против воли закипела злость, вызванная обидой за пренебрежительный тон о её любимце и о даче Валеры, теперь уже их общей. Никитин все эти годы обозначал ее законного мужа не иначе как «он», хотя давно уже не имел ни малейшего права ревновать свою бывшую преданную любовницу.
— Ты ничего не знаешь о его вольной жизни, пес мог серьезно покалечить кого-то из членов семьи этого человека, а то и его самого! — продолжал издеваться Никитин.
— Сережа… Ты сейчас оправдываешь психа? С ножом он полез на меня, а не на пса!
— Именно поэтому он псих. И я его не оправдываю, — рубил полковник. — Ты пережила шок, тебе сейчас кажется, что все вокруг — враги, а твой хвостатый защитник — ангел во плоти.
— Ничего мне не кажется. Врагов вокруг уже нет, а мой защитник — да, мой ангел-хранитель.
— Кстати, что с твоим расследованием?
— С каким?
Полковник демонстративно вздохнул.
— Родственница твоя, Вера. Есть новости?
— Сереж, ты издеваешься?! Я в очередном тупике и просила тебя добыть о ней как можно больше информации!
— Я же тебе ответил. Дал адрес.
— Лучше бы ты дал ее актуальный номер мобильного. Тот, что значится в доступной базе, более не обслуживается.
— Разберемся. А ты лучше подумай, не связаны ли эти нападения с твоей Верой. Мать, очевидно, была с приветом, возможно, дочь такая же. Подумай, нужна ли тебе такая родня? Не буди лихо пока оно тихо. Ты как-то прожила без них все эти годы, как и они без тебя. Возможно, эта неуравновешенная Вера вышла на твой след раньше, чем ты на ее, и решила тебе отомстить за несчастную судьбу своей некогда брошенной в глухой деревне матери.
— И?!
— И наняла какого-то бомжа.
Не успела Варвара Сергеевна высказать Никитину, что он бесчувственный фантазер, как к кафе подъехало такси. Из белой «киа» уже вытаскивала свое пышное тело успевшая переодеться в спортивную куртку и джинсы Матросова.
— Спасибо, Сереж, за мудрые мысли! На связи.
Самоварова нажала отбой.
Приняв заявление, сняв показания и запись с камер наблюдения, молодые сотрудники правоохранительных органов посоветовали потерпевшей ехать домой.
— Как поймаем вашего сумасшедшего, вызовем вас на опознание! — ободряюще улыбалась молоденькая следователь.
И снова — наращенные реснички, глаза — с изумрудно-зелеными линзами, ноготки — с парочкой камушков на остриях. Пышные щечки выдавали любительницу вкусно поесть, а подкаченная попа извиняла ей этот недостаток. Вглядываясь в нее, Самоваровой хотелось узнать себя, молодую.
Не получалось.
Во второй половине восьмидесятых ей, тоже модной и следившей за собой (в этом неутомимом желании образцом для подражания когда-то стала яркая и смешливая соседка Маргарита) молоденькой Варе не удавалось быть расслабленной даже в обычной жизни, что уж говорить о работе.
Сухие, как черный чай, слова, формальные фразы, сердитые брови.
Она была застегнута на все пуговицы.
Только в перекур удавалось расслабиться и похохотать над шутками коллег. Муж бесил своей безответственностью, мать давила, словно плитой, так же, как Варя — мужа, считая безответственной как раз свою дочь.
Когда появился Никитин, она попыталась быть с ним вне работы очаровательно легкомысленной. Но Сергею было все равно — после нескольких минут близости он, подавая молчаливый пример, тут же застегивался на все пуговицы.
Конечно, между ними случались откровения, но все они неизбежно упирались в то, что их связь — это грех. Ей не хотелось сетовать на одиночество, а он оберегал свою семью от любопытства любовницы и почти никогда не упоминал о своей жизни вне работы.
Матросова опять тащила ее в свой двор.
Лаврентий с невозмутимым видом вышагивал между подругами.
Хорошо, что его паспорт с вклеенным внутрь свидетельством о вакцинации был в сумке, — молоденькая полицейская на всякий случай сфотографировала страницы ветеринарной книжки, а на прощание без опаски потрепала «героя дня» за ушами. Лавруша даже не рыкнул.
— Давай, выдыхай уже, бобер. Посидим здесь. Покури на свежем воздухе, и я с тобой за компанию.
Усаживаясь на холодную лавку, Варвара Сергеевна, вспомнив, обернулась: люк был на месте. Раздирая тишину, заиграл какой-то неизвестный, до одури красивый вальс, будто ангелы исполняли его на небесах.
Матросова сбросила входящий вызов.
Ком застрял в горле.
Пружина распустилась, и Варя заплакала.
Вика невозмутимой скалой возвышалась на лавке рядом и, не говоря ни слова, терпеливо дожидалась, пока подруга через слезы выдавит из себя пережитый шок.
— Я бы хотела повиниться, да вот только не знаю, в чем конкретно…
Не стесняясь Матросовой, Самоварова вытерла хлюпающий нос перчаткой.
От колючего прикосновения шерсти к коже говорить почему-то стало легче.
— До храма-то я вряд ли в ближайшее время дойду.
— Ты ходишь в храм?
— Редко, но хожу. А сейчас думаю, что даже там не смогу сформулировать, в чем мой грех. Но он есть.
— Ты про этого психа?
— И да, и нет.
Вика не смотрела не нее, но судя по собранной позе: руки плотно прижаты к сомкнутым коленям — слушала крайне внимательно.
