— И как же она поставила памятник? Нашла кого-то из местных? — частила вопросами Варвара Сергеевна.
— Заехала машина, фургончик с двумя рабочими. Час-другой — и уехали. Сумбур, говорю, дочка, был. Каюсь, про фамилию-то про вашу позабыла… Она называла ее и в первый раз, и во второй. Я в какой-то момент, как машина уехала, подковыляла к ней туда, на могилку, поинтересовалась, что да как. Прибиралась она там, цветочки положила, мусор выкинула, все чин по чину. Я ж фамилию-то вашу помнила, — повторялась, сама до крайней степени взволнованная Наталья Ивановна, — да вылетело сегодня из головы. Возраст, дочка…
— Возраст, да… — повторила эхом Самоварова. — У меня у самой давно проблемы. Не корите себя. Вам огромное спасибо, что не бросаете усопших, смотрите здесь за порядком.
— Не я смотрю, дочка, Бог смотрит моими старыми глазами. Мертвых своих бросать нельзя, иначе живые страдать от своего же беспамятства будут. А ты хорошо, что спохватилась.
Варвара Сергеевна осушила залпом чашку терпкого, сладко-горького красного вина.
Несмотря на сопротивление Самоваровой, ночевать отправились к Наталье Ивановне.
Варвара Сергеевна, ощущавшая себя некомфортно даже в хороших гостиницах, считанные разы в жизни ночевала в чужих квартирах. Но доводы старушки были вескими — в Москву Самоварова прибудет лишь к ночи, а завтра снова три часа до областного городка с одноименным названием Рубаново и администрации нового кладбища, где, вероятно, и заказала памятник таинственная родственница.
Шли до деревни все той же, вдоль кладбища, дорогой. Уже заметно смеркалось, и сухоцветы, торчащие хаотичной изгородью вдоль обочины, вызывали тоску и еще какое-то необъяснимое сожаление. Высоченные матроны-березы, с которых теперь уже начинался лес, словно повернулись к идущим спиной.
Идти было жутковато, да и тяжело.
Старушка кряхтела и, опираясь на палку, едва волочила ноги.
На наивное предложение Варвары Сергеевна вызвать такси, угрюмо отмахнулась:
— Какое тебе здесь такси? Едва найдет, едва проедет. Иди уже. Дойдем с божьей помощью.
— А почему вы, кстати, не в часовне облюбовали местечко? Туда бы люди и приходили с вопросами да за иконами.
— Так сыро там, дочка, и гарью пахнет.
— Гарью?
— Да, до сих пор! Часовня горела как раз после того, как девочку ту убили. Тридцать лет прошло, а запах так и остался. И стены чернющие. Никто отремонтировать не хочет, а снести рука не поднимается.
Жилище Натальи Ивановны оказалось старым, заметно усевшим с одной стороны деревянным домом с кое-как подлатанной местами крышей.
В крошечной, заваленной садовым хламом и заставленной банками прихожей пахло чем-то кислым и свалявшимся. А в избенке, как называла свой не такой уж и маленький дом старушка, резко пахло полынью.
Лаврентия, то и дело обнюхивавшегося по сторонам, в дом пустили.
Разрешение на его ночёвку в доме и послужило окончательным аргументом для Варвары Сергеевны — тратить драгоценное время на дорогу ее рациональная часть не хотела, а с собакой раскатывать вообще непросто.
Наталья Ивановна, шаркая по полу главной в доме комнаты, обставленной сервантом, столом с придвинутыми к нему венскими стульями и двумя ветхими диванами по стенам, с трудом приоткрыла дверь в смежную комнату.
— Там располагайтесь. Белья не выдам, но там чистое, никто здесь с визита правнучки не лежал, да и она только часок, на покрывале, все телефон свой читала…
— А вы сами-то где?
— Я дочка, здесь привыкла. Вот на этом диванчике. Здесь лучше слышно, если кто пришел.
От Самоваровой не укрылось, что, предложив ей разуться в прихожей и там же повесить курточку на пустой крючок, хозяйка отчего-то не сняла свое старенькое, но крепкое пальтишко и так и прошла в нем и в валенках в дом.
— А зачем приходят?
— Так за настойками из трав.
— Отчего же они лечат?
— От всего.
— А меня вылечат? — попыталась шутить все еще испытывающая неловкость от пребывания в чужом доме Самоварова.
Старушка, мучительно кряхтя, схватилась за поясницу:
— Хожу так каждый день, своими ногами до сторожки и обратно. Движение продлевает, дочка, жизнь. К вечеру спина, сил нет, болит, но к утру проходит.
Ковыляя, она приблизилась к Варваре Сергеевне, пристально и внимательно вгляделась в ее лицо своими бесцветными и умными глазами.
— От твоей трещины только ты сама себя можешь вылечить, — в очередной раз огорошила Наталья Ивановна.
— Трещины?
— Той, что тебе спать нормально не дает.
— Вы, наверное, сейчас про бабу Таню и деда Егора.
— Нет, это как раз поправимо. Нашел же могилку твой телохранитель, и ты свою родню, если захочешь — найдешь.
Варвара Сергеевна, пытаясь переключить поток сознания с тревожных мыслей о «трещине», в очередной, уже, наверное, сотый раз за два последних дня погрузилась в нехитрые арифметические подсчеты. «Левая» дочь деда Егора, Надя, родилась в шестьдесят восьмом. Ей пятьдесят четыре. Что служащая архива, что эта старушка в один голос описывают ее как «молодую женщину». Она активна и деятельна, раз побывала не только в архиве, но, опередив её, свою племянницу, не только добралась до кладбища, успела поставить памятник.
