— И в чем же глупость? — невольно улыбнулась и она.
— В том, что не смеете признать очевидное. Вы начали писать роман, у вас это даже неплохо получалось.
— Откуда вы знаете? Про то, что неплохо?
— Вы женщина без остатка.
Смущаясь от этих слов, произнесенных им просто, но с чувством, Варвара Сергеевна попыталась насупить брови.
— Ну и что из этого? Девяносто процентов людей хоть раз в жизни хотели написать роман. Человека трясет, как ему кажется, от его уникальной идеи, от накидывает в голове сюжет, «слышит» и «видит» своих героев. А до дела доходят лишь единицы. Это серьёзный труд, требующий систематизации, ежедневной практики и… таланта.
— Пф-ф, — сложил обветренные губы трубочкой заключенный. — Талантлив любой, кто сколько-нибудь страдал.
— Ну знаете! Страдает, к примеру, любой влюбленный, — ляпнула она и тут же пожалела. — И тем всего две — любовь и смерть. Смерть пока оставим в покое, а что касаемо любви… Если автор испытал на этой зыбкой дороге что-нибудь уникальное, наверное, он может кого-то заинтересовать.
Она слышала будто со стороны свой «чужой», звенящий от волнения голос, и ей хотелось как можно скорее увести разговор в другое русло.
— Отчего же вы смущаетесь? Любая история любви уникальна. Это всегда конфликт между рациональным и иррациональным, высокими и низкими настройками, частичкой Бога и частичкой дьявола. Конфликт — способ сообщить тебе о том, что хотят сказать небеса. В спокойном состоянии таится потребность раскачать эмоциональный маятник, чтобы выйти из равновесия, — говорил он безо всякого пафоса.
«Уж не поэтому ли я здесь? Из-за своего сложившегося чудом там, на большой земле, покоя и равновесия?»
— Зачем его качать-то? — чиркнув спичкой, прикурила Самоварова, а затем, элегантно выпустив изо рта струйку дыма, картинно прищурилась.
Ей невероятно хотелось похулиганить — беззастенчиво и беспричинно смеяться, говорить загадочно и в меру развязно, ей даже захотелось выпить шампанского. Но здесь его не было, равно как туфелек, в которых она могла бы в нетерпеливом ожидании очередного допроса вальсировать по кабинету.
— Чтобы почувствовать.
— Почувствовать что? — негодовала она, понимая, что заключенный все это время говорит о чем-то личном.
— Грань жизни и смерти. Засасывающую. Непостижимую и восхитительную. Головокружительную. Стирающую весь хлам. Это ощущение может дать только одно чувство — любовь.
Странно, но Самоварову кольнуло нечто, похожее на ревность.
