— Где-то так, дочка, где-то так, в конце шестидесятых, — нараспев повторяла старушка. — Память-то она, ишь какая, что-то врежется в нее яркой картинкой, а что-то, убей бог, не вспомнить, только урывками да и те — как через мутное стекло на свет смотреть. Вот как сейчас вижу свою мать, как сидела она вот на этом самом месте, где ты сейчас. Так же яичню у плиты мне пожарит, пирожками с утра раннего в доме пахнет, я-то раньше тоже пекла, да руки давно тесто не держат… И вот будто говорит она про Егора, что я тебе сейчас пересказала. А так я бы и не вспомнила про него, если бы ты не приехала.
— Вы не можете ошибаться? Это точно был Егор Самоваров?
— Могу, дочка, могу ошибаться в деталях. Но то, что он к Лариске Кропоткиной заезжал, а она его хлопотами ребеночка удочерила, это, вот те крест, помню точно — мать мне о том сказывала.
— Ребенок-то тот чей? — упавшим голосом спросила Самоварова, предполагая наперед, что ничего ценного больше не услышит.
— Детдомовский, наверное. Егор-то будто к детдомам какое-то отношение имел.
«Имел. Только еще до Великой Отечественной и на Урале».
— Лариса, я так понимаю, умерла…
— Давно. Дом их третий слева от начала деревни был.
— А кто там сейчас?
— Дочь продала дом вскоре как Лариска померла. Новые хозяева его снесли, коттедж лет пять строили, да не достроили, другие у них купили. А потом те, может, еще кому продали. Сейчас там семья, приезжают только летом, иногда по праздникам. Но я их не вижу, дочка, на тот край давно не хожу. До кладбища и обратно, как мы с тобой вчера шли.
— Как дочь Ларисы звали, помните?
— Не помню, милая… Тихо они жили, а меня здесь тогда почти не было. Мать моя, думаю, говорила, но мне помнить-то было ни к чему.
— Надя?
— Может, и Надя.
— Остался здесь кто-нибудь еще, кто помнит семью Кропоткиных?
— Нет, дочка, не думаю… Девочка та уехала, поступила не то в техникум, не то еще куда, а вскоре Лариска наша померла.
— Сколько было лет Ларисе, когда она умерла?
Наталья Ивановна крепко задумалась.
— Под сорок ей было, когда девчонку удочерила, вот и считай…
— Получается, около шестидесяти.
Наталья Ивановна неопределенно кивнула.
Было видно, что она, совсем уже старенькая, смиренно доживавшая остаток земных дней, устала копошиться перегруженной жизнью памяти.
Пытаясь ненароком не солгать, не слишком доверяла своим же воспоминаниям.
Без особого аппетита впихнув в себя яичницу и запив ее чашкой крепкого индийского чая, Самоварова, от души поблагодарив за гостеприимство, стала прощаться.
В прихожей оставила пятитысячную купюру, незаметно положив ее на крошечную полочку, под связку ключей.
— Езжай, дочка, с Богом. Приберусь немного, поковыляю к себе в сторожку, — и старушка на прощанье перекрестила, стоя в дверях, нежданную гостью.
Лаврентий, набегавшийся вволю по участку, выглядел довольным, к тому же Наталья Ивановна выдала ему спозаранку здоровенную кость из кастрюли со щами. Еще, накануне вечером, хозяйка подарила Варваре Сергеевне, в спешке оставившей свой теплый шарф в чемодане в гостиничном номере, новенький пуховый платок.
«Лежит без дела в шкафу. Я к своему старью привыкла, мне, дочка, не надо. Правнучка все модничает, а тебе сегодня пригодится».
День обещал быть холодным.
Осень, на прощанье щедро раскидав все свои краски по листьям, пропитала землю предзимней сыростью, и здесь, в деревне это ощущалось гораздо острее, чем в городе. Хрустальная корочка льда уже лежала на лужах, еще вчера плескавших в себе последние теплые лучики ныне холодного солнца.
Повязав платок поверх куртки и укутав в него шею и подбородок в ожидании такси, Варвара Сергеевна пыталась выстроить только что вскрывшиеся, хотя и весьма примерные факты в мало-мальски логичный рисунок.
Первым делом им нужно было попасть на новое кладбище, где, по расчетам Варвары Сергеевны, заказала памятник загадочная родственница.
В администрации встретили более чем сдержанно.
Смущал Лаврентий, хоть и стоявший в дверях у ног хозяйки, но нахально всматривавшийся в обстановку: три офисных стола в один ряд с небольшими проходами между ними, венки и образцы гранита для памятников по углам, негромко игравшее что-то из современного то ли радио, то ли запрятанная где-то колонка и двое хмурых служащих на своих рабочих местах.
Пожилой сотрудник, который, судя по неприветливому взгляду, побаивался собак, почти сразу, зажав ухом мобильный, ушел в одну из комнат, расположенных в глубине небольшого здания.
Оставшийся, молоденький, как только вышел старший коллега, моментально подобрел в лице и признался, что он — «собачник».
— Вы только с ним сюда не заходите, а то Петрович вонять начнет. — Чернявенький говорил с южнорусским акцентом. — С собаками сюда даже заходить не положено, — обернувшись назад, развел руками он. — Охранник на входе сегодня старый, сонный, другой бы и на территорию не пустил. Как тебя, чудо, зовут? — ласково глядя на пса, парень живо поднялся со стула.
«Вот уж поистине мир делится на любителей чая или кофе, водки или вина, сигарет или сладостей, собак или кошек».
