– Ты кто ж такой будешь-то? – спросил он и раздумчиво замолчал; парнишка не спешил отвечать ему, зная, что таков ритуал. – Ежельше судить по справному полушубку, то будешь ты внучком маво фронтового дружка Миколая Галагуры. А ежельше иметь в виду нахальны чернявы глаза, то получаисси ты сынком евойного среднего сына Александра Галагуры. И, стало быть, есть ты барабанщик Павка, который в прошлом годе всю душу мне пробарабанил! Отвечай: ты енто, окаянный, или не ты?! Молчи! Теперь уж и сам вижу.
Хитрил, хитрил старик Агафонов: сложно было признать в вымахавшем за лето пареньке того самого Павлика, что отчаянно репетировал по соседству прошлой зимой, отрабатывал разные ритмовки перед каждым слетом пионерской дружины. И раз уж с самого начала, издалека приметив, назвал его Агафонов тимуровцем, значит, не потеряли зоркости глаза старого охотника, значит, в первую же секунду понял он, кого к себе подзывает.
– Вот что, – пожевав губами, неторопливо, будто в сомнениях, произнес он, – хучь и далеко тебе будет до тезки сваво Корчагина[15], имею я для тебя важную поручению. Пять копеек заработашь, сладку газировку в магазине себе купишь.
– Газировка дороже пяти копеек стоит…
– А я даю пять! – отрезал Агафонов. – Ну? Торговлю со мною вести будешь, как на базаре?!
– Да я не к тому! – запротестовал Павка. – Я бы и бесплатно все сделал, а про газировку – это я ради справедливости сказал.
– Ишь! – сердито прикрикнул старик Агафонов и так страшно пошевелил бровями, что едва не заставил Павку расхохотаться. – Справедливый нашелси! Поговори у меня!
– Да я что? – пожал парнишка стянутыми полушубком плечами. – Я ничего. Вы скажите, что сделать-то надо?
Усмиряя раздражение, хозяин шумно фыркнул, затем вынул из кармана сложенный вчетверо листок и, оглянувшись на толстую избяную дверь в горницу, заговорил шепотом:
– Значицца, вот тебе, пионер, партийное задание: енту секретную донесению надобно в срочном порядке доставить милиционеру нашему товаришшу старшему лейтенанту. Понимашь, о ком я говорю, аль тупо?
– Понимаю. Федору Кузьмичу.
– Молодец! А посколь донесения ента секретная, то… Понимашь, аль тупо?
– Понимаю. Самому не читать и никому не показывать! – театрально вытянувшись по стойке «смирно», отрапортовал младший Галагура.
– Стой бежать, ишшо не все! На обратном путе отчитаисси особливым тайным знаком в окошко, посколь зловредное существо жена, находяшшееся в данный настояшший момент на печке, наблюдат за мной, будто вражеский агент. Ясна цель? Выполняй!
* * *
Самая большая загадка, имеющаяся на вверенной территории, заключалась в том, что жители Светлого Клина временами откуда-то доподлинно знали, что сию минуту происходит у соседей, а то и вовсе на другом конце села, кто, куда и зачем пошел, кто и что натворил или даже подумал. Скажем, поехал Петр Красилов в райцентр поросенка покупать – так еще вернуться не успел, а полсела уже обсуждало, что один поросенок жирный, а другой тощий, зато черненький. И, что самое удивительное, действительно же Петр двух поросят купил, а не одного, как планировал. Или вот, например, десять раз за месяц участковый с председателем могли вместе пройтись от колхозной конторы до гаража – и ничего, а на одиннадцатый раз всем вокруг становилось известно, что именно сейчас они идут «свольнять за пьянство» тракториста Гришку Сопрыкина.
Это была такая большая и интересная загадка, что впору бы ученых подключить для ее расследования. Не из Сумрака же народ новости пригоршнями черпает? Хотя, может, и оттуда, даром что все поголовно – обычные люди. Может, Сумрак к жителям Светлого Клина как-то наособинку относится.
Вот и теперь: пятнадцати минут не прошло, как зашел в милицейский кабинет Павлик Галагура, зашел – и вышел почти сразу. Ни по дороге туда, ни по дороге оттуда ни с кем Павка не разговаривал, только вежливо здоровался, о порученном ему задании даже не намекнул никому, а вот поди ж ты – все село уже гудело о том, что старик Агафонов написал донос на старуху Агафонову, и теперь участковый оперуполномоченный пойдет ее отселять, а то и насовсем арестовывать.
В другое время старший лейтенант милиции Денисов в сотый раз подивился бы подобной мистической осведомленности односельчан, покрутил бы, посмеиваясь, седой головой, посопел бы раздумчиво. Однако сейчас ему было не до смеха, и имелось на то две причины.
