– Что же, – ощетинился вдруг Артем, – по-вашему, в жизни нет ничего ценного? Все, что происходит, не имеет никакого значения, все можно бросить, оставить – и начать где-то в другом месте с нулевой отметки?
– Наоборот, – возразил Евгений, люто ненавидя холодное пятно на полу. – Все, что происходит, – невероятно важно, но важно исключительно здесь и сейчас. Важен Свет, который остается с тобой. Важно, если кто-то, уже благополучно забытый, поминает тебя добрыми словами. Важно, если то главное, что тебе удалось создать, продолжает где-то существовать даже в твое отсутствие… Тьфу на тебя, Артем Бурнатов из Североморска! Тебе удалось склонить меня к пафосу и морализаторству!
– Да идите вы! – обиделся Артем. – Я с вами серьезно, а вы…
В дверь палаты негромко постучали. Бурнатов, так или иначе собиравшийся уйти, распахнул створку. На пороге стояла Вера.
– Здравствуйте, – сказала она Артему, потом нашла взглядом Евгения. – А я тебе вещи теплые привезла.
Первые крепкие морозы уже несколько раз заглядывали в Светлый Клин, а в один из своих набегов даже умудрились сковать льдом реку. Правда, был тот лед еще тонким, невзаправдашним. Теплые ключи, бьющие со дна, находили путь наружу, выплескивались на поверхность и расползались по ней темными пятнами, образуя лоснящуюся в мягком свете неяркого северного солнца наледь. Много времени еще должно пройти, чтобы зима по-настоящему взялась за дело, а пока что осень игралась в кошки-мышки: то напугает, искусает нос и уши студеным ветерком – а то отпустит, подарит непонятную тихую оттепель с запахами прелой листвы и сырого дерева.
Последнее потепление завершилось обильным снегопадом, и покуражился тот знатно: на каждой штакетинке образовался пушистый столбик, на каждый скворечник будто нацепили командирскую папаху из белого каракуля, а тонкошеий фонарный столб возле сельсовета так и вовсе сияющую шелковую чалму на макушку намотал.
От неожиданности замерли, присмирели дома Светлого Клина, настороженно притихли, вспоминая забытые за лето ощущения, и только глянцевыми окнами искоса посматривали по сторонам: не выглядят ли они нелепей соседей, не посмеивается ли кто над богатой, мохнатой снежной шапкой, что сама собой образовалась за ночь.
Косился в сторону улицы и старик Агафонов, сидевший за столом в уютной кухоньке. Временами он вытягивал тонкую цыплячью шею, шевелил сердито бровями, грозно топорщил усы, да вот незадача – нынче с самого утра брели улицей исключительно женские голоса. Их старик, словно мальков на рыбалке, в расчет не брал: разве можно поручить серьезное дело существам смешливым, болтливым и, откровенно говоря, ненадежным? Как ни крути, а нельзя поручить. И поскольку попадали в поле зрения сплошные девчата да бабы, раздражался Агафонов с каждой минутой все сильнее.
Наконец за запотевшим стеклом мелькнул подходящий силуэт, и хозяин, подхватившись, засеменил к выходу, легонечко шурша домашними пимами по выскобленному до лакового блеска некрашеному полу.
– Эй-ка, пионер! – крикнул он, распахнув входную дверь. – Стой-ка, тимуровец! Ты, ты, который башка шарфом замотана! Который руки – одна так, а друга́ в карман засунута! Который глядит на меня и рад небось, что я тут как на Генеральной ассамблее ООН перед всем честным людом на крылечке разоряюсь! Поди-ка сюда, окаянный! Зачем у калитки остановилси, когда я тебя ближее зову?! В сени заходи, в сени! Я тебе не нанималси дом выстуживать да по два раза́ за утро печь топить…
Так грозен был в этот момент старик Агафонов, так комично свиреп, что лицо у парнишки, и впрямь надежно замотанное длинным вязаным шарфом, невольно расплылось в улыбке. Потопав для приличия перед крыльцом, смахнув куцым веничком с обувки невидимые снежинки, он поднялся по ступенькам, вошел в сени, плотно прикрыл за собою дверь – звякнула пружинная щеколда.
Старик щелкнул выключателем, тускло засветилась лампочка, вкрученная в торчащий из стены патрон. Проступили из темноты детали: два массивных ларя с зерном, целая орудийная батарея разнокалиберных валенок и сапог, целящих в зенит чистенькими голенищами, приткнутая рядом с дверью широкая лопата для чистки снега и чуть в стороне – кроватных размеров сундук с окованной железными полосами крышкой. Аккуратными тетрадными линейками смотрелись хорошо законопаченные войлоком щелочки меж округлых боков лиственничных бревен; длинный ряд фуфаек, тулупов и бушлатов висел на вбитых в эти бревна гвоздях. В глубине – низенькая дверка в чулан, где угадывались сети и прочие рыболовные снасти; оттуда к домашним ароматам хлеба и печного дыма настырно тянулся запах сухих водорослей и йода. Наверное, еще много чего интересного было в просторных сенях, но парнишка постеснялся откровенно вертеть головой по сторонам. Зато старик Агафонов не стеснялся: изгибая тощую шею так и эдак, он все примерялся и хмурился.
