– Здравствуйте, здравствуйте, товаришш милиционер! – нарочито громко сказал, почти прокричал старик Агафонов: видимо, чтобы в горнице, за толстой избяной дверью, было хорошенько слышно. – Проходите, гражданин старший милицейский лейтенант!
Денисов снял и аккуратно повесил на гвоздик тулуп, разулся, оставшись в теплых вязаных носках, и только после этого шагнул в комнату.
– Проходите, товаришш милиционер, а за грязные полы не корите – так и живем, тут уж ничего не поделашь.
Федор Кузьмич удивленно опустил глаза: чистыми были полы, выскобленными до лаковой гладкости, словно и не пожилая женщина прибиралась, а молодуха. Скорее всего старик Агафонов намеренно обижал супругу, провоцировал ее. А может, и сам был так обижен, что в сердцах напраслину возводил.
– Чистые полы у вас, хозяева! – вежливо возразил Денисов и, оглянувшись на печку, прошел в горницу.
– Ну, рассказывай, Евлампий Емельяныч, что у вас приключилось, – расположившись за покрытым нарядной скатеркой столом и приготовив планшет с бумагой и авторучкой, вздохнул он. – Заявление твое я получил и, хоть и составлено оно не по правилам, не мог не отреагировать.
– Нечего рассказывать! – гневно взмахнул рукой старик Агафонов. – Принимайте меры, товаришш милиционер!
– Прям меры? Ишь ты! Меры я приму, когда разберусь в сути вопроса, – веско произнес участковый.
– Суть известна, как развожусь я со своей бывшей сожительницей и требую ее немедленного отселения из избы! – вздернув бороду, важно проговорил хозяин.
– Так… Разводитесь, значит… – Денисов пожевал губами, подышал на авторучку, в которой паста успела замерзнуть, пока шел он сюда от своего кабинета. – Что же – и заявление на развод в сельсовет уже подали?
– Заявлению мы подадим, а как же! Только енто дело другое, долгое, а отселить я требую незамедлительно, посколь создается мне жизненна угроза.
– Клево! – донеслось от дверей. – Здравствуй, Федор. Ты больше слушай ентого ирода! Совсем на старости лет сбрендил. Ишь ты – жизненна угроза! Да кака угроза-то, олух царя небесного?
В дверном проеме стояла старуха Агафонова – маленькая, сухонькая и нарочито насмешливая. Читались в ее взгляде хорошо скрываемые растерянность и обида, но виду она при муже ни за что бы не показала.
– А ты молчи! – торопливо прикрикнул на нее Евлампий Емельяныч. – Говорить станешь, когда тебя на допрос позовут!
– Клево! – всплеснула руками старушка.
– Вот! – сверкнув пронзительными охотничьими глазами, крючковатым пальцем ткнул в сторону жены старик. – Нет, ты видишь, Федюк, что она со мной вытворят?! «Клево…» Енто ить она у матросов нахваталась! Вот ты скажи мне, гражданин старший милицейский лейтенант, станет прилична женшшина так унижать сваво супружника? Енто где же такое слыхано, чтобы при живом муже баба с матросами валандалась?! Уйди с глаз долой, изменница окаянная!
Федор Кузьмич, внутренне подрагивая от смеха, с нежностью переводил взгляд то на него, то на нее. Такие родные, что сил нет! С чего же вдруг внезапная линия фронта тут прочертилась?
– Так! – прихлопнул он ладонью чистый лист, заправленный в планшет. – Давайте-ка по существу, граждане разводящиеся! Дел у меня нынче невпроворот, чтобы ишшо кажную перебранку слушать! Ты, Наталья Федотовна, возвернись покамест на прежнюю диспозицию, очная ставка нам ни к чему. С тобою я поговорю опосля, как только уясню для себя необходимый разрез. Всем все понятно?
Так строго, так резко разговаривал сейчас участковый со своими односельчанами, что оба тут же присмирели, притихли и даже головы в плечи втянули одинаково. Правда, уже через секунду старик Агафонов оживел, шевельнулся, глянул на жену победно, с форсом – дескать, видала? Нашлась на тебя управа, вон как заглавная власть с тобою разговаривает, без церемоний! Усмехнувшись уголком губ, Денисов поставил на листе сверху сегодняшнюю дату. Ниже он крупными печатными буквами – такими, чтобы старику со своего конца стола было заметно, – написал слово «ПРОТОКОЛ». Евлампий Емельяныч, конечно, заметил и обрадовался пуще прежнего.
– Значит, Федор, записывай! Житья мне ента вражья засланка, Агафонова Наталья Федотовна, не дает ни малейшего. Ежельше раньше я хучь какое-то уважение с ейной стороны наблюдал, как муж я ей и хозяин в дому, то нонеча ситуация сложилась противоположная.
– Прям противоположная? В чем же энто выражается? – поинтересовался Федор Кузьмич.
– А выражается енто в отсутствии уважения, так и запиши!
– Поподробнее, пожалуйста. Факты, факты! Без фактов протокол будет не действителен.
– Ну, стало быть, так… – прилежно положив руки на колени, приготовился перечислять старик Агафонов. – Во первых строках опиши, что ента зараза перестала в обед плошку с солью на стол ставить. Ить всю жизнь в обед ставила, как я завсегда ейную стряпню себе досаливал! А надысь перестала. Енто о чем говорит? Енто говорит, что потеряла она ко мне всяку ласковость, живя в одном со мной дому.
– Может, просто забывает? Память-то с годами, Евлампий Емельяныч, лучше не становится, наукой установлено!
