Правда, где-то глубоко в подсознании у меня еще сквозила надежда, что это был всего-навсего жуткий сон, приснившийся мне когда-то в детстве, который со временем стал казаться мне действительностью. Что на самом деле в так называемом загробном мире я никогда не бывал, и с Высшими Силами никогда не встречался. Что завтра я проснусь, как обычно, и моя жизнь продолжится своим чередом. Но я чувствовал, что это не так. Слишком много в моей жизни было заранее известного, чтобы сомневаться именно в ее повторности.
С каждым годом меня все больше и больше беспокоило приближение этой даты. Когда она была еще далеко, в моей душе царила безоблачность. Человека, как правило, мало волнует отдаленное. Но чем ближе становился этот день, тем больше мое настроение заволакивали тучи.
Мне никак не удавалось избавиться от воспоминаний, как почти двадцать лет назад я сбил на безлюдной трассе тех, кто окончательно погубил мою прошлую жизнь, Королева и Гунько. Сохранившийся на моей правой ладони уродливый шрам от пореза непрестанно напоминал мне о том злополучном дне. Удар. Машину отбрасывает в сторону. Я выправляю руль. На лобовом стекле — кровавое пятно. Я мчусь до самого дома, как сумасшедший. В голове — абсолютная пустота…
Я старался об этом не думать. Но мысли о том происшествии непроизвольно лезли в мою голову каждый день. Они не оставляли меня в покое даже ночью. Сколько раз во сне я переживал все это заново, неизменно просыпаясь в холодном поту. Я снова совершил тяжкий грех, наказание за который неотвратимо. Он завис надо мной, как Дамоклов меч, и я знал, что приближается момент, когда этот меч должен опуститься на мою шею.
"А разве меня не оправдывает то, что Королев и Гунько, по сути, сами убийцы? — размышлял я. — Ведь убийца — это не только тот, кто своими руками лишил жизни другого человека, но и тот, кто при этом присутствовал, и пассивно наблюдал со стороны, ничего не предпринимая, чтобы это убийство предотвратить. Разве нельзя назвать убийцей того, кто своей подлостью испортил другому человеку всю жизнь, и в конечном итоге довел его до самоубийства?".
— А кто давал тебе право карать?! — раздался в моих ушах гневный возглас.
Я вздрогнул и огляделся вокруг. Рядом были только Ира и Славик. Но я слишком отчетливо слышал этот голос, чтобы можно было предположить, что он мне просто почудился. Я страшился новой встречи с сыном Святого Духа. Я боялся ее. Я ведь дал ему слово, что проживу свою новую жизнь без грехов, но обещания своего не сдержал.
Я часто думал, а стоило ли мне тогда совершать эту злополучную поездку? В поисках ответа я пытался представить, каким бы было мое душевное состояние, удержи я тогда себя, и останься дома. И после долгих размышлений пришел к выводу, что оно было бы не легче. Меня бы мучила совесть. Мучила оттого, что я не спас от беды ни в чем не повинного человека, который неминуемо должен был пострадать. То, что меня мучает сейчас, — это не совесть, а досада. Досада от несбывшихся надежд на спокойную и беззаботную вечность. А совесть — это гораздо больнее, чем досада, оттого и угрызения ее всегда бывают гораздо мучительнее, потому что идут они глубоко изнутри, и их нечем заглушить.
Меня, конечно, не мог не волновать вопрос, чем в этот раз закончилась история с убийством Приходько. Первое время мне казалось, что все опять спишут на меня. Я страшился каждого стука в дверь дома. Мне казалось, что это пришли за мной. Но время шло. Минул год, затем второй, а милиция все так и не появлялась. Неужели все свалили на Митькина?
Как-то раз, будучи в городе, я шел по центральной улице, и вдруг увидел знакомую фигуру. Митькин! Жив, здоров, и, судя по его румяному виду, даже преуспевает. Мы поприветствовали друг друга, и зашли в ближайшее кафе. Там, за бокалом пива, я все от него и узнал. Убийцами Приходько признали Королева и Гунько. В деле фигурировал еще некто третий, который, якобы, убрал своих сообщников. Но этого "некто" так и не нашли, и имя его осталось неизвестно.
— А кто вел дело? — спросил я.
Митькин нахмурил лоб.
— Погоди, сейчас вспомню. Украинская такая фамилия. Ти… Ти… Тименко, что ли?
— Может, Тимошенко? — подсказал я.
— Точно, Тимошенко.
Все было ясно.
По словам Митькина, после этого случая шофер Чугунов вскоре навсегда уехал из деревни. Сам же Митькин отработал в совхозе три года и вернулся в город, где ему удалось довольно неплохо устроиться. Вот такой новый финал получила эта история…
— И-и-и-го-о-о-орь! — донесся до меня протяжный возглас супруги.
Я вздрогнул, и мое сознание вернулось обратно в окружающую действительность. Ира и Славик, улыбаясь, смотрели на меня.
— Ты в каких облаках витаешь? — спросила меня жена.
Я отмахнулся.
— Да так, задумался.
— Вот Слава так же, как и я, все никак не может понять, зачем ты продал свою городскую квартиру. Скоро его крестник вернется домой после учебы, ему надо будет где-то жить.
— Купим чего-нибудь поновее, новостроек сейчас много, — отговорился я. — Ведь деньги целы, никуда не истрачены.
