Мы с Ирой и Славиком сидели на веранде и пили чай, любуясь багряным закатом. Кругом царила тишина, в которой был слышен лишь стрекот сверчков и слабое дуновение ветерка. Где-то неподалеку ходила гроза. До нас временами доносились редкие, ослабленные расстоянием, глухие раскаты грома. Синий вечер постепенно густел, и я испытывал нестерпимое желание остановить опускавшееся за горизонт солнце, заставить его снова подняться над землей, и не дать закончиться этому дню, имевшему для меня столь страшную дату: 4 сентября 2008 года.
— Эх, ребята, — вздохнув, произнес Славик. — Где я только не был. Но, приезжая к вам, каждый раз ловлю себя на мысли, что такой красочный закат можно увидеть только здесь.
Славик, конечно, давно уже был далеко не Славик. Точнее, Славиком он оставался лишь для меня. Друзья детства даже в зрелом возрасте называют друг друга так, как привыкли с малолетства. Для всех остальных он был Вячеславом Александровичем Петровым, известным художником, искусствоведом, ректором Московской Академии Художеств. Его работы можно было увидеть во многих российских и зарубежных музеях. Несмотря на свою занятость, Славик каждый год урывал несколько дней, и приезжал из своей пыльной, шумной Москвы погостить к нам с Ирой.
— Я только у вас могу отдохнуть от всей этой столичной суеты, — признавался он мне. — Тишь да благодать. Недельку здесь побуду — и силами заряжаюсь на весь год. Воздух у вас, наверное, какой-то целебный.
— По сравнению с твоей загазованной Москвой, в любой деревне воздух целебный, — усмехнулся я.
— Эх, — снова вздохнул мой друг детства, — как бы мне хотелось переселиться в какое-нибудь глухое, тихое место, наслаждаться покоем, дышать чистым воздухом, и каждый день любоваться на такой закат. Вот выйду на пенсию — обязательно куплю где-нибудь здесь дом. Слушай, а может, поменяемся? Я сюда, а вы в мою квартиру в Москве. А?
— Не-е-ет, — улыбнувшись, протянула Ира. — Ишь, какой хитрый! Сам — на чистый воздух, а нас — пыль глотать. Мы наш дом ни на какие столичные апартаменты не променяем. Мы здесь уже привыкли. Здесь наша родина. На родине и умрем.
— Да, дом у вас действительно прекрасный, — произнес Славик.
— Помнишь, как мы его строили? — спросила меня Ира. — Сколько времени и сил положили.
— Помню. Как не помнить? — ответил я. — Четыре года буквально по кирпичику собирали. Во всем себе отказывали. Все, что зарабатывали — на стройку уходило. Но зато какой получился дом! Вон, даже столичный житель завидует.
Мы с Ирой по-прежнему жили в Екатериновке. Ира, как и раньше, работала председателем колхоза. Точнее, это был уже не колхоз, а сельскохозяйственная артель. Времена изменились. Экономические реалии тоже. Старые названия ушли в прошлое, появились новые. Правда, суть того, что они обозначали, зачастую оставалась прежней.
— Ваша семья — типичный образчик матриархата, — в шутку говорили мне сослуживцы.
— Почему? — спрашивал я.
— Ну как? Жена — начальник, а ты — простой механик. Она, наверное, и дома тобой руководит.
— Нет, — возражал я. — Дома она мною не командует. Дома она — жена, а я — муж, то-есть, глава семейства.
— Ну конечно! — неизменно следовало ироничное восклицание.
Но я ничего не приукрашивал. Я говорил чистую правду. Дома Ира действительно ничем не напоминала начальницу. Эта была верная, любящая, заботливая жена и мать, прекрасная домохозяйка. Ее присутствие всегда порождало спокойную и добрую ауру. Я, конечно, передавал ей шутки односельчан, но она только отмахивалась.
— Ой, ну хватит тебе. Самолюбие задушило, что-ли? Тебе, что, плохо живется? Двоих детей, слава богу, на ноги подняли…
— Кстати, а как ваши потомки? — поинтересовался Славик. — Мой каким-то никудышным растет. По моим стопам точно не пойдет. Не дано ему художественного дара. Все себя ищет, везде себя пробует, но что-то пока никак не определится.
— Определится, — сказала Ира. — Не торопи его, и он обязательно найдет дело своей жизни. Наша Настя тоже не сразу себя нашла. Сначала в артистки метила, потом в певицы. Но подросла, и поняла, что способностей у нее к этому маловато. Поступила на биологический, и нашла себя в науке. Кандидатскую защитила. Докторскую писать собирается.
— Слышал, слышал я про вашу Настю, — произнес Славик. — Она, вроде, сейчас отделом в каком-то НИИ заведует?
Я подтверждающе кивнул головой.
— Читал в газетах про ее успехи, — продолжал Славик. — Умная у вас дочь, ничего не скажешь. А как младший? Как мой крестник?
— Летает, — ответил я. — Все детство грезил небом. Летное училище заканчивает.
Ира и Славик продолжали легкую житейскую болтовню, а мои мысли раз за разом отключались от окружавшей меня реальности. Они ворочались под черепом, мешались и путались между собой, разъедая своим сплетением мучившую меня много лет душевную рану. Ведь сегодня было 4 сентября 2008 года. Дата, определенная даровавшим мне повторную жизнь сыном Святого Духа, как последний день моего земного бытия.
