Мухамед, конечно, знал, что работа в полях – дело физически трудное, если не сказать мучительное. И что, превозмогая себя, надо давать государства хлопок, самозабвенно трудясь во благо родины и партии. Но чтобы кнутом бить тех, у кого не остается сил работать под палящим солнцем – это был явный перегиб со стороны председателя Максудова, который, подобно капиталистическому плантатору, расхаживал от бригады к бригаде с канчуком в руках и щедро потчевал им всех, кто «отлынивал от работы под предлогом усталости». Причем неважно было, кто перед ним – старик или старуха, ребенок или женщина. Малейший перерыв в работе в не отведенное для этого времени наказывался Максудовым безнравственно и жестоко. На глазах Мухамеда стенающие люди продолжали изнывать и работать, лишь бы только вновь не встретиться с гневом сурового главы колхоза, сделавшего хозяйство своей личной вотчиной, а людей – своим скотом, которого можно погонять и понукать, пока он работает. А уж после – без зазрения совести закопать и забыть про него как про страшный сон.
Впрочем, так председатель относился не ко всем. Как ни парадоксально, участие в этой безумной войне за хлопок не принимали вполне себе здоровые и работящие молодые женщины, к которым Максудов питал особенную слабость. Ежемесячно он инспектировал бригады в поисках «свежей крови» женского пола, отбирал вновь прибывших и устраивал им осмотры сродни медицинским. Сам Мухамед этого не видел, но говорили, что в своем доме, куда он их приводил, он первым делом раздевал девушек донага и выбирал тех, кто более удовлетворял его придирчивому вкусу. В его понимании девушка должна быть пышной и белой, дородной. Такие, как он считал, не созданы для работы, а только для любви. Он поселял их у себя или велел каждый вечер приходить, чтобы – по графику – ублажать его мужские потребности. И это – при живой жене, которая, как и все, работала в полях, а значит, одной из первых рисковала нарваться на «праведный» гнев супруга, а потому молчала о похождениях председателя. Молчала не только она, молчали все, хоть видели и знали, что происходит внутри закрытого от посторонних глаз хозяйства…
О каком карьерном росте можно мечтать с таким руководителем, который видит в тебе раба? Конечно, парню было обидно за своих земляков и родителей, коих тот уже превратил в рабочую скотину, но любому человеку свойственно в первую очередь думать о себе – своя рубашка ближе к телу. И думы эти, при виде председателя, становились все более и более мрачными.
Нет, справедливо решил юноша, надо это прекратить. Другого варианта изменить свою жизнь он не видел: уйти из колхоза значило гарантированно решиться не то, что привилегий, а вообще какого– либо будущего, навсегда стать изгоем социалистического общества, основой которого и были коллективные хозяйства. Бежать в другой колхоз – сразу вызвать к себе подозрения и вопросы. Почему ушел с родины? Чем там не сгодился? Зачем тогда нужен здесь, где и без тебя рук хватает? Да и потом – кто сказал, что «хорошо там, где нас нет»? Выход оставался только один – написать обо всем в НКВД. Эти люли в голубых фуражках, которые могли в любой момент схватить за шиворот любого, никому ничего не объясняя; причем, сделать это в любое время дня и ночи; и увезти навсегда в никому не известном направлении. Вот это сила, справедливо рассуждал Мухамед, вот это мощь. Что или кто властнее и главнее их? Уж никак не Максудов. А может, сам товарищ Сталин, втайне побаивается всесильного наркома товарища Берия?..
Никому не говоря ни слова, парень взялся за перо, все правдиво изложил, но что– то в последний момент все же заставило его оставить послание анонимным. Эта– то случайность его и спасла – позже выяснилось, что Янгиюльским райотделом НКВД руководил двоюродный брат Максудова, регулярно получавший от него взятки за покровительство тех безобразий, что происходили в самом большом колхозе района. Понятно, что по получении письма в действие сразу вступил старый как мир принцип: рука руку моет. Мухамед письма не подписывал, но все же тот страх, который пережил он в те дни, не сравним был даже с тем, что еще выпадет на его долю – ведь найти автора в колхозе, который Максудов знает как свои пять пальцев, не составляло для председателя особого труда; это было лишь делом времени. Урок тех дней не прошел для парня даром – наверное, с тех самых пор он напрочь позабыл, что такое страх… А тогда было ему не до рассуждений. Он кожей чувствовал, как день за днем ведет Максудов собственное расследование и подбирается к нему все ближе. Одно представление о том, какой будет его месть, наводило ужас… И даже ужас от потрясшего страну известия о начале 22 июня 1941 года войны был не сравним с этим…
Наконец, веревочка оборвалась. В один из дней Мухамеда вызвали в райком комсомола. Дрожа всем телом и душой, явился он по вызову. Какого же страху добавила ему стоявшая на входе в райком машина с водителем в голубой фуражке – машина НКВД…