– Быстренько покажи нам и все, иди по своим делам, – второй уже едва ли не слюной захлебывался, врал беспринципно, но ни о чем уже не думал. Ясно было по его звериному взгляду, что от такого живой девушке, да еще привлекательной, не уйти. Подруга потенциальной жертвы было сделала шаг вперед, навстречу насильникам, но тут же получила прикладом ружья по лицу и, отлетев, свалилась ниц. Резким дуновением ветер задрал ее юбку вперед. Это было сигналом.
Как озверевшие, солдаты – а их было четверо – накинулись на несчастных девушек, которые стали кричать и по– немецки звать на помощь, но эти крики, казалось, только распаляли азарт охотников. Двое стали истово срывать одежду с той, что уже валялась на сыром осеннем асфальте, а еще двое – тискать в четыре руки ту, что была девушкой и потому вызывала особый азарт солдат. Треск одежды, метание рук и глухие звуки отталкивания тел – в круговерти этого клубка Черняховский не смог разглядеть точно, кто и что делал. Но уже минуту спустя картина сформировалась – и стала напоминать нечто ужасное, вроде оргии Мессалины или Нерона. Двое солдат, пристроившись к несчастной, распластанной на асфальте, молодой женщине, обнажили свои давно не мытые органы и стали тыкать ими в рот и между ног. Та кричала, отбивалась, кусала своих мучителей, но сразу получала вновь и вновь прикладом по лицу, кровь хлестала, а ее сопротивление ослаблялось. Тогда возрастал их натиск, натиск зверей, живших инстинктами и давно не удовлетворявшими их. Они двигали тазом вперед и вперед, закатывали глаза и рычали от удовольствия. И это – в то время, пока двое их товарищей изобрели куда более завлекательную штуку. Они нагнули свою жертву и проделывали с ней такое, что не было еще предметом изображения на самых развратных довоенных эротических картинках, но уже вовсю проделывалось в российской глубинке простыми крестьянами и их бабами.
Видя, что та еще невинна, они решили начать, что тогда называлось, с черного входа. Боли и отчаянию ее не было предела, сопротивляться она не могла, а они знай себе удовлетворяли свою похоть. Из них лилось семя, которое та вынуждена была принимать в себя, и которое распирало ее изнутри, глаза ее закатились от шока физического и психического, и очень быстро она потеряла сознание. Это не остановило солдат, не знавших преград в удовлетворении своих грязных, но вполне естественных потребностей…
Генерал окинул взглядом эту картинку, словно сошедшую с полотна малых голландцев, что видел он когда– то на выставке в Третьяковке и довольно ухмыльнулся.
– Всегда приятно видеть, как приказы исполняются. Вроде мелочь, а ведь из мелочей и складывается победа – которой, как я вижу, быть и очень скоро.
Машина комендатуры уехала по направлению к городской ратуше, где был размещен склад воинской части. По этой улице Черняховский проехал только вечером – на том самом месте приказал он остановиться только потому, что его внимание привлекла необычная пара трупов. Нигде ни в городе, ни на линии фронта не видел он еще, чтобы женщин убивали так необычно: разбиванием, даже размозжением головы. Да, верно, головы их практически были превращены в кашу, в то время, как клетчатые платья показались такими знакомыми. Генералу показалось, что утром он их еще встречал – встречал, когда они были еще живыми.
Искать солдат и журить, а тем более наказывать их за это генерал не стал. Причина была проста. Еще с молодости образованный офицер любил читать классику, в том числе Льва Толстого. Так вот у него в «Войне и мире» есть хорошая фраза о том, что успех боя практически целиком предопределяет боевой дух солдат. Следующим днем предстоял бой за Мемель, который обещал быть ожесточенным – все– таки район носил для гитлеровцев стратегический характер – и потому никак нельзя было расслаблять солдат или ругать их за агрессию к противнику.