Конечно, судьба и три года войны научили его никому и ничему не верить. Мог он ошибаться в такой ситуации? Мог. Могло быть так, что изнуренные режимом, одинаково отвратительно относившимся не только к врагу внешнему, но и врагу внутреннему, за которого принимались люди с чуть нестандартным размером черепа и не вполне обычной родословной, немцы тоже устали и потому рады были переменам, что нес на своих штыках воин– освободитель Красной Армии? Могло. Но чего никак нельзя проявлять на войне – учит вся мировая военная история, которую генерал знал чуть ли не на зубок – так это слабости. Враг хитер, вотрется в доверие и поминай потом тебя как звали. Так что тут уж лучше было бы перестраховаться, подумал генерал, памятуя легендарного Троянского коня. Война– то как– никак еще не кончилась…
Увидел Черняховский, как, разбившись по парам, миловались наши молоденькие солдатики, истосковавшиеся по женской ласке да и просто по улыбке прекрасных представительниц человечества, с встречавшими их немками. Подозвал одного из них к своей машине. Молоденький, "желторотый" лейтенант поспешил вытянуться во фрунт перед сановным генералом, с ног до головы увешанным боевыми наградами, о котором по всему фронту ходили легенды.
– Ты что это, лейтенант? С врагом обжиматься?
– Да разве ж это враги, товарищ генерал? Они же без оружия, сами видите, как нас встречают…
– Слабость и легкомыслие проявляете, товарищ лейтенант. Не потому она тебя обнимает, что от гнета страдала, а потому, что сила на твоей стороне. Завтра враг голову поднимет – и она уже снова под ним ноги раздвигать будет.
– Да не поднимет, товарищ генерал! Мы уж почти у самого логова…
– Я гипотетически. Не верь этим басням! Это ведь тылы – жены и дети – тех, кто твою мать, твоего отца сжег. Кто Ленинград голодом морил, наших людей в концлагеря угонял, пытал! А ты растаял. Нехорошо.
Лейтенант понимающе и виновато смотрел на генерала:
– Соскучился по ласке, товарищ генерал. Давно бабы не было. У вас– то ППЖ есть, а у нас…
– А я разве против того, чтобы ты ей под хвост загнал?
– Так а в чем же дело?
– Но не так! Не с лаской да объятиями, а жестко, по– солдатски, грубо, резко. Чтоб вину свою осознавала.
– Понял, – заулыбался боец. – Разрешите выполнять?
– Погоди. Потом знаешь, что делать?
– Так точно, – с лукавым прищуром улыбнулся летёха.
– А теперь иди, сынок…
Приказ генерала был понят разу и буквально. Резким движением руки он буквально втащил ее в стоящий неподалеку сарай и, ни слова не говоря, принялся срывать с нее одежду. Поначалу его пыл ничего не понимающая немка приняла за тоску по женщине, которых на фронте его чину не полагалось, и стала ласково водить по его щекам теплыми ладонями. Его вмиг изменившееся – с доброго на звериное – выражение лица приняла она также за игру разбушевавшейся молодой кровушки горячего русского парня. Велико же было ее удивление, когда он оттолкнул ее и ударил что было сил по щеке, так, что она упала на овин. Одним движением сорвав с себя портупею, под ее недоумевающий взгляд оказался он сверху нее. Минута – и одним сильным толкательным движением он оказался внутри ее лона. Она вскрикнула – как от размеров его достоинства, так и от того напора, с которым он старался как можно скорее и больнее ею овладеть. Внутри нее боролись отвращение от того способа, которым он даже не овладевает – надругивается над ней – и горячее желание подарить всю себя синеглазому блондину покрасивее любого Ганса, что знала она за всю свою жизнь. Она готова была отдаться ему, если бы только он пальчиком ее поманил, и, не зная русского и не слыша его разговора с Черняховским, искренне недоумевала, что за дьявол в него вселился.