Володя и Нина часто занимались любовью. Не только они – многие в классе делали «это». Началось все год назад, когда они впервые встретились и сразу полюбили друг друга – в юношеском возрасте нам ортодоксально кажется, что никакой иной любви, кроме чувства с первого взгляда, не существует в природе. Родители их были очень заняты на работе, так что возможность уединиться то в одной, то в другой квартире выпадала ребятам достаточно часто.
Ощупью, методом проб и ошибок учились они постигать друг друга. Получалось не сразу, но год спустя страсть их была столь раскованной, а поступки столько самоуверенными, что взрослые могли бы позавидовать. Почему позавидовать? Да потому что они – взрослые. Их все время что– то сдерживает, ограничивает, а что может ограничивать детей? Только в их возрасте понятие «первородный грех» приобретает истинное значение. Конечно, социалистическая мораль против него в принципе, но вспомните Ромео и Джульетту – и поймете, что природа, рано заставляющая взрослеть и мужчину, и женщину, с моралью не считается.
Страсть, которой предавались подростки, была тем жарче, чем отчетливее становился исход войны, который к тому моменту был притчей во языцех «на каждой улице и в каждом доме». Конечно, им двоим ничего не угрожало, даже приди завтра немцы в их уютные московские квартиры, но подсознательный страх владел их душами и умами не в меньшей степени, чем душами и умами их современников. Завтра могло не наступить – если вдуматься – даже для столь высокопоставленных детей, и потому они отдавались любви целиком, словно бы торопясь таким образом доказать друг другу глубину своих чувств. И еще более жаркой она становилась в разгар примирений, что случались иногда после ссор – когда темпераментный Володя, опять же будучи ослепленным чувствами к своей избраннице, без малейшего повода ревновал ее к каждому столбу…
А после, когда страсть отступала, лежали в постели, курили родительские папиросы и делились мыслями о предстоящей жизни, которая представлялась им прекрасной. После любви никогда не хочется думать о плохом…
– Ты так все складно рассказываешь про жизнь, которая наступит, когда немцы придут в Москву, – говорила Нина, обнимая Володю и прижимаясь к нему всем телом, – а только не верится мне как– то…
– Дурочка. Ну почему? Разве лучше жить при Сталине, который народ ни во что не ставит и только и делает, что стреляет и сажает почем зря? Разве твой отец и мать не вздрагивают, когда ночью у подъезда «воронок» останавливается?
– Это все так, ты прав. Но ведь почитай информационные сводки, послушай радио – все только и говорят, что о том, что на оккупированных территориях люди страдают. Их в концлагеря запирают, пытают, опыты ставят, угоняют на работу в Германию, как рабов…
– Ну и глупая же ты! А что они еще могут говорить? Что тебе, гражданину Советской Страны, воюющей с рейхом, будут рассказывать, какие оккупанты молодцы и как они коренное население уважают? Будут рассказывать о том, что землю в собственность крестьянам раздают, а налоги устанавливают на порядок меньше, чем в СССР?
– Да ну! – отмахнулась Нина. – Это ты заливаешь.
– А вот ты у отца спроси. Пусть он тебе расскажет про Локотскую республику.
– Что за республика такая?
– На Брянщине есть местечко такое – Локоть называется. Так вот немцы туда пришли вскоре после начала войны. Только народ, знавший о скорой оккупации, эвакуироваться не спешил. Не хотели уходить, потому что знали – хуже, чем сейчас, не будет. И не прогадали. Немцы им сразу реквизированную в ходе коллективизации землю вернули, разрешили личным хозяйством заниматься и ввели свободу торговли.
– Как при НЭПе? – шепотом спросила Нина.
– А если и так, то что тут плохого? Люди вздохнули свободно, получили наконец то, что им столько лет обещали. Вот только не от того, кто обещал. Что лишний раз доказывает – говорить и делать не суть одно.
– И что же, везде немцы так благородно поступают?
– Конечно, нет. А уж когда власть над всей страной получат, то и вовсе никто не может дать гарантий того, что поведут себя достойно. Потому мы должны им кое– что противопоставить. Прижать, так сказать, к стенке.
– И чем же мы их сможем прижать, если будем уже под их пятой находиться?
– Это, однако, не означает, что под их пятой будет весь мир. Сопротивление будет, и будет весьма активное. Америка как жила своей жизнью, так и будет жить – а она, как тебе известно, не последнее значение имеет в мировой политике. Кроме того, я думаю, что сами страны оси «Рим– Берлин– Токио» начнут активно драться за передел сфер влияния. Ведь их разобщенность стала очевидна еще в первые дни после Сталинградской битвы…
Он говорил такие умные вещи, что девушка иногда их попросту не понимала. Не понимала она и того, откуда простой советский школьник – хоть и сын наркома – мог знать подобные вещи, наверняка, обсуждаемые только в кругах, приближенных к Сталину, и то полушепотом.
– Что это значит? – переспросила она.