– Ну да, мои прошли. А ваши пришли. И, между прочим, методы совсем не поменялись. Тот же Гитлер сплошь и рядом расстреливает своих врагов, с которыми еще вчера сидел за одним столом. Рем, Штрассер, Шлейхер, Шнайдхубер – да что перечислять? И система у них точно такая же, как у нас – недаром их верховного судью Фрейслера Гитлер называет «мой Вышинский». 10
– Ты на что намекаешь, никак не пойму?
– На то, что вы заигрались, а сознаться в этом почему– то не можете. Это кружок решил убить тех двоих? Вы так постановили и дали им возможность уйти вместе? Что они сделали плохого, что вы так жестоко расправились с детьми?!
– Да как ты можешь такое говорить…
– Могу! – взревел Микоян. – Я еще не то могу! Понимаю, что ваша задумка «теневого правительства» предполагает наличие судебных органов, но не забывайте – пока еще не вы, а мы тут хозяева. Пока прерогативы судить, казнить и миловать, а также раздавать чины и награды – только наша компетенция! И, как бы вы себя ни называли, хоть рейхсфюрерами, хоть обергруппенфюрерами, пока вы все еще остаетесь гражданами Советской страны, а потому извольте соблюдать ее законы и мораль…
– Отец…
Микоян не слушал сына и настаивал на своем:
– Еще неизвестно, как и когда кончится война. Неизвестно, удастся ли вам реализовать ваш замысел и встретить гитлеровцев на нашей земле «с хлебом, с солью». И потому, коль скоро живете вы в нашей стране и по ее законам, все, кто, так или иначе, причастен к случившемуся, будут преданы суду и осуждены. По всей строгости социалистического, а не гитлеровского закона. Я за этим прослежу лично!
Анастас Иванович разошелся и не следил за громкостью своей речи, которая уже стала переходить грани дозволенного. Степан одернул его:
– Папа, тише. Не думаешь, что нас могут слышать?
– Тот, кто может слышать нас, разделяет мое мнение. А потише следует быть вам – теперь внимание к вашему «четвертому рейху» будет приковано значительное. Думай, сынок.
8 июня 1943 года, здание Генеральной прокуратуры СССР на Большой Дмитровке
Вне себя от ярости Шейнин влетел утром в свой кабинет и вызвал к себе недавно допрошенную Уманскую.
– Вы знали о том, что кружок, в который входила ваша дочь и убивший ее Шахурин носил профашистский характер?
Женщина молчала и прятала глаза.
– Я старалась не вникать…
– Знали или нет?!
– Знала.
– И ничего не предприняли…
– А разве знала я одна? Разве другие родители не знали или что– то сделали, чтобы этому воспрепятствовать?
– Знаете, кивать на других – последнее дело. Погибла ваша дочь, а вы об этом говорите так, словно тарелку супа разлили. Она ведь была для вас родным человеком! Одумайтесь! Очувствуйтесь!
– Именно потому, что она была для меня родным человеком, я не имела права решать за нее и навязывать ей свое мнение. Тем более, что мнение мое, скорее всего, было ошибочным, а решения – неправильными.
– Вы о чем?
– А обо всем. Разве не видите, куда все клонится? Нам по радио говорят одно, а муж из Кремля вести подчас приносит совсем другие. Вы там высоко вращаетесь и сами знаете, что вероятность появления гитлеровских войск в Москве в ближайшее время очень высока. Он уже однажды подошел к столице на опасное расстояние – может повторить и теперь. Только теперь защищаться нам нечем – без второго фронта, с которым Рузвельт и Черчилль явно не спешат, мы погибли. Остатки армии бросили мы в котел войны еще в первые ее дни и недели. С переменным успехом тылы защищает Жуков, а Москва все еще оголена. И о чем это говорит? О том, что и общество, и армию 20 лет строили мы не так. Боролись не за то, не теми методами и средствами, ставили во главу угла ложные и эфемерные идеалы. И, стоило мировому порядку вокруг чуть пошатнуться, как нас смело, пополам сломало… И вы предлагали мне это все навязывать дочери? Чтобы и ее жизнь была сломана об коленку? Конечно, Гитлер негодяй. Но, однако же, полмира подчинил. И армию, и экономику выстроил так, что наши могут только позавидовать. А Нина… она все это видела. И объяснять ей, что черное – это белое, было бы просто глупо с моей стороны…
– И не боитесь вы такие вещи в моем присутствии говорить! Можно ведь и под статью попасть…
– Да вы что?! Может, тогда и остальных под статью подведете? Там ведь не только моя дочь была! Или тоже не можете? А что вы вообще можете, кроме как соперников Сталина устранять, а?
Разговор прервал звонок по телефону. Шейнин поднял трубку – звонил нарком государственной безопасности Всеволод Меркулов. Он попросил следователя срочно приехать к нему, чтобы обсудить детали новой пьесы – как и Шейнин, всесильный нарком в свободное время увлекался художественной литературой. Решив, что разговор с этой сумасшедшей продолжать нет смысла, Шейнин согласился – кроме того, литература могла отвлечь его от всей той мерзости, в которую он сегодня погрузился, в том числе, разговаривая с женой Уманского. Следователь наскоро выпроводил ее и собирался уже уходить, когда на пороге появился вечный «доктор Ватсон» – Миша Рагинский.
– Миша, я спешу, давай потом.