Шейнина арестовали через два дня. Иного и быть не могло – Берия ни за что бы не простил пронырливому следователю обладания его тайной, которая должна была остаться в его кабинете. Собирался ли тот раскрывать перед кем– либо столь компрометирующую информацию или нет – а само посвящение в святая святых влиятельнейшего человека в Союзе есть преступление. В том, что Шейнин все понял и во всем разобрался у наркома также не было сомнений. Потому выход был только один…
Сидя в камере, бывший следователь решил рассказать всю правду. В конце концов, если он и Шахурин сделают это одновременно, это привлечет внимание Сталина. Видимо, о том же самом подумал и Берия, приказавший приостановить дело в отношении наркома авиации. Об этом Лев Романович узнал на допросе. А минуту спустя услышал, как докладывавший о ходе дела Берии следователь проговорился в трубку:
– Да, рейхсфюрер…
Он сразу осекся, но Шейнин понял – все гораздо глубже, чем ему казалось. Ему вспомнился 1937– й год и расследование по делу наркома здравоохранения Григория Каминского. Тогда он обвинил Берия в шпионаже в пользу Англии и Германии, привел данные о том, что он был завербован еще в 1920 году, когда в Баку ликвидировал мусаватистские организации. После этого обвинения Каминского (а не Берия) арестовали и расстреляли. Быстро и почти без разбирательств. Только теперь Шейнин понял всю глубину сказанных тогда слов!
…Следователь осознал, что ляпнул в трубку лишнего. Понял это и Берия. Допрашивающий быстро выскочил в коридор, на смену ему пришел другой. Он не говорил Шейнину ни слова, только сидел и перекладывал бумаги на столе. Томительное ожидание продолжалось полчаса. Лев Романович устал и стал проситься в камеру, как вдруг дверь комнаты допросов отворилась и на пороге появился Берия. Разговор обещал быть долгим…
Лето 1949 года, ближняя дача Сталина в Кунцево
Председатель Совмина Георгий Максимилианович Маленков уже два часа как дожидался в приемной ближней дачи вождя в Кунцево, ожидая, когда вечно бодрствующий Коба проснется наконец и его примет. Право, он не рассчитывал попасть впросак, направившись с вокзала прямиком к главе государства – его бессонницы были обычным делом, давно всем известным и не дававшим спать практически никому из подчиненных. Сегодня старое правило допустило исключение. Премьеру пришлось топтаться в приемной два часа, измеряя ее шагами из угла в угол – уходить считалось дурным тоном, да и слишком серьезной была тема, которую тот хотел обсудить после своего визита в Ленинград. Хотя, может, оно было и к лучшему – у Маленкова хотя бы было время, чтобы обдумать свою речь перед вождем. Всей правды сказать было нельзя, но и оставить все как есть, уехать сегодня из Кунцево не солоно хлебавши тоже было недопустимо. Чай стакан за стаканом оседал в объемистом брюхе главы правительства, когда – после 5 или 6 стакана – секретарь вождя Поскребышев пригласил его, наконец, в кабинет. Сталин сидел в кресле заспанный и явно недовольный столь ранним пробуждением.
– Тебе чего не спится, Георгий?
– Да вот не до сна, Иосиф Виссарионович. Съездил по вашему поручению в Ленинград и такое там увидел, что, думаю, долго еще глаз сомкнуть не смогу.
– А что ты там увидел такого страшного?
– В том– то и дело, что страшного. До безумия страшного.
– О чем ты?
– О музее блокады.
– А что с ним не так?
– Да все не так! Любой иностранец и просто человек, приехавший в северную столицу, чтобы получше ознакомиться с ее историей, перешагнет его порог и в обморок упадет! Там же все эти фотографии, дневниковые страницы, архивные материалы. Все во всей красе! Натуральный Освенцим! Что подумает француз или испанец, приехавший в Ленинград? Что на протяжении всей блокады, почти всей войны, Иосиф Виссарионович и Ставка оставили город на съедение немцам, а жителей бросили на произвол судьбы и довели своим бездействием до такого состояния, что узники гитлеровских концлагерей могут сравнительно показаться отдыхающими в санаториях!
– А ты не преувеличиваешь?
– Ни в коем случае. Я, конечно, понимаю, что забывать и, тем более, замалчивать правду мы не имеем права перед потомками, но и вываливать ее в таком вот объеме и в таком вот ракурсе – это просто преступление.
– Преступление, говоришь? – медленно раскуривая трубку, заговорил Сталин, пока не очень разделявший позицию Маленкова. – Что ты имеешь в виду?
За много лет совместной работы Георгий Максимилианович тоже хорошо изучил повадки вождя, и потому не случайно пропустил в своей пламенной речи ключевое слово, призванное обратить на себя внимание товарища Сталина.
– Именно, – вполголоса уже отвечал он. – Некоторое время назад Кузнецов выступал перед товарищами в Смольном. Отмечали то ли Первомай, то ли годовщину Победы, я не помню. В общем, выпил и повел куда не следовало. Начал говорить о том, что чуть ли не он один вместе с городской парторганизацией на своих плечах вытащил Победу и блокаду, что фронт ему не помогал, что только принятые им мудрые решения сохранили город от гитлеровцев…
– Но ведь это и правда так!