– Но вы ведь тогда правильно сказали: случайный он человек в нашей системе, неизвестно толком, можно ему доверять или нет. А тут такое решение от его бумажки зависело, что мы не могли, не проверив, слепо на нее положиться…
– От бумажки, говоришь? Бумажки это списки на расстрел, которые вы мне с Берией таскаете, а Зорге важный документ прислал, который мог весь ход нашей истории изменить. Со мной все ясно, я не разведчик. Откуда я мог знать, кто и как работал среди нашей агентуры все эти годы?! А ты– то куда смотрел?!
– Я самостоятельно решения по докладу Зорге не принимал, я с товарищами посоветовался. Товарищи все авторитетные, опытные.
– Кто?
– Товарищ Шахурин, например.
– Шахурин. Сам– то знаешь, что он тут недавно натворил?
– Так то сын его натворил. Партия разобралась и решила, что выделенный ей кредит доверия товарищу Шахурину выдан не зря, оправдал он доверие партии нашей. Потому и оставила его в должности…
– Да, верно, сын, – отмахнулся Сталин. – Ладно, я тебе кое– что другое поручить хочу.
– Слушаю вас, товарищ Сталин.
– Ты как к чеченцам, ингушам относишься?
– Я должен весь наш многонациональный народ любить, товарищ Сталин. Я же его интересы защищаю, на страже стою, так сказать…
– Дурак. Это не наш народ. Этот народ силой к России присоединили, против их воли, и потому со времен Шамиля он только и ждет, чтобы у России проблемы начались на внешних границах. Сразу на сторону врага переметнутся. Потому надо их выселить с насиженных мест и по всей стране расселить. Уничтожить до единого все равно не получится – а пока хоть один останется, спокойным быть нельзя. А вот расселить – это действительно хорошая идея, которую Политбюро обсудило и решило претворить в жизнь вашими руками, товарищ Меркулов. Справитесь?
– Думаю, да. Разрешите вопрос?
– Давай.
– Почему сейчас – когда мы практически вышли из войны победителями? Разве сейчас существует опасность для нас со стороны тех же чеченцев?
– Конечно, есть. Выйдя из одной войны, мы рискуем сразу же влезть в другую. Вы же помните, как один союзник нас уже вероломно предал. Так вот, со дня на день еще парочка других таких "друзей" появится у Советского Союза и у товарища Сталина. И вот они– то и смогут договориться с чеченцами. Нам этого допустить нельзя. Потому партия и поручает вам разработать план переселения и приступить к его исполнению как можно скорее!..
Все пошло вопреки разработанному плану с первых же дней его осуществления. Переселение началось в нескольких районах республики одновременно. В крупные тейпы выехали спецотряды НКГБ, бойцы которых объявили всем, проживающим в них, лицам о скором переселении и установили 48– часовой срок для сбора "пожиток". Как и следовало ожидать, два дня спустя никто не явился в пункт сбора. Меркулов был обескуражен, а вместе с тем, удивляться– то было нечему: надо знать чеченский народ, чтобы понять их нежелание сниматься с тех мест, с которых ни они, ни их деды– прадеды не уходили отродясь. Бывали времена, когда праотцы их с оружием в руках воевали против царской армии за эти самые земли, такие благодатные и плодородные, гостеприимные к друзьям и воинственные к врагам, коих бывало в этих горах немало, и потому надежда заместителя Меркулова, генерала Абакумова на то, что они вот так просто, без боя сдадут свои позиции была, мягко говоря, преждевременной.
Видя полное игнорирование властного распоряжения, отряды Абакумова попросились в бой – мол, шелохнем эти ульи как следует, да и выкурим оттуда всех пчел, что навострили свои жала против Советской власти. Меркулов воспротивился – в Ножайюртовском районе сам приехал разговаривать с крестьянами. Говорил про мудрую политику партии, про решение товарища Сталина и Политбюро ЦК, взывал к порядку и немного даже угрожал. Все без толку – крестьяне смотрели на него как на слабоумного. Тогда спросил Всеволод Николаевич:
– Может быть, вам просто тяжело сниматься со своих мест? Я понимаю, что ту же скотину в вагон с собой не засунешь, а больным и старикам, что тоже являются членами ваших семей, тяжело транспортироваться с места на место. Может, в этом вам помочь?