Позже по его докладу Кулика несколько раз пропесочили, что не повлекло для него особых последствий. Выводы для себя он сделал, да и военачальники на фронте были нужны хорошие и разные, так что в общем как– то улеглось. Жукову было приятно, что он помог Берии, тем более, что тот все дни войны отвечал ему своей благосклонностью. Но стоило войне закончиться – как Кулик снова стал припоминать Лаврентию Павловичу пропавшую жену. Тогда снова выкопали из анналов доклад Жукова, да проанализировали как следует всю остальную деятельность Кулика на фронтах. Разобрались. На сей раз обещаниям не поверили – расстреляли…
Ох, как же надоели маршалу воспоминания о войне, слов нет! Сейчас ведь опять садиться за корректуру воспоминаний. Лучше вспомнить, что после нее было…
А после была Победа! Та самая, которую ждали и за которую воевали!..
После Победы маршала назначили командующим Советской оккупационной администрацией в Германии. Об этом напоминают ему редкие и антикварные вещи, до сих пор еще хранящиеся на даче и украшающие ее. Здесь и картины, и старинные гобелены, и резная мебель 18– 19 веков, и фарфор, и хрусталь, какого не видели в СССР даже жены министров и дипломатов по сей день… Откуда? Долги. Мало ли немцы вывезли из СССР народа, угнали в рабство и посажали в концлагеря? Мало ли художественных ценностей незаконно покинуло территорию страны в ходе варварской войны и навсегда осело в частных коллекциях немецких банкиров и промышленников? Мало ли крови сам маршал пролил на полях сражений – и своей, и солдатской? Имеет он при таких обстоятельствах право на маленькую компенсацию? И это – притом, что его войска, в отличие от войск того же Черняховского, не убивали и не насиловали немцев на финальной стадии берлинской драмы, они всего лишь брали небольшое возмещение понесенных на фронте лишений и издержек…
Брал не он один, многие генералы тогда разжились и обогатились. Отличие в том, что Жуков умел прятать, не афишировать, зная, как не любит показной роскоши товарищ Сталин. Иные не умели, за что и платили – кто жизнями, а кто свободой. Чтобы не ошибиться в этом – щепетильном, с юридической, в том числе, точки зрения, вопросе – был у него советник, Вышинский. Как сейчас помнит маршал тот день, когда он в очередной раз явился к нему с докладом…
Андрей Януарьевич Вышинский был знаком с Жуковым еще с того самого, кажущегося далеким, 38– го года, когда Георгий Константинович – конечно, не по своей инициативе, а по негласному указанию Сталина, – отправил под суд маршала Блюхера. Обвинение на том процессе поддерживал Вышинский – тогда прокурор СССР. Жуков присутствовал на заседаниях и слышал, какие речевые обороты подбирал этот образованный и острый на язык человек в описаниях злодеяний Блюхера, еще вчера казавшегося Жукову просто заблудившимся человеком. На деле выяснялось – по ходу речи Вышинского – что Блюхер был отъявленным негодяем в быту, истязал жену и детей (кстати, состоявших вместе с ним на службе в японской разведке), сам в годы Первой мировой служил немцам, а после по поддельному паспорту оказался в СССР, что планы и замыслы его шли куда дальше простого неповиновения приказу товарища Сталина начать бомбардировки Японии.
«Надо же, – думал в те дни Жуков, – как все– таки далеко видят представители юридической профессии, какие они все умные и образованные. До них мне, ученику скорняка и сыну сапожника, расти и расти…»
Восхищение, которое в те дни поселилось в душе Жукова относительно Вышинского, омрачилось только тем, что маршал Блюхер до приговора не дожил – в тюрьме его забили до смерти люди Меркулова. Сам замнаркома внутренних дел, отвозя тело Блюхера для кремации в Донской монастырь, чуть ли не ревел в силу своей впечатлительности. Жуков, еще исполненный впечатлений от напора и уверенности Вышинского, от изрекаемой им правды, тогда строго отчитал Меркулова, приобретя еще одного друга…
Образованности этому потомку польских дворян было не занимать – одно время он, будучи одним из самых молодых профессоров в Союзе, даже возглавлял МГУ! После сошелся с Молотовым, который, в силу как должности, так и природной дипломатичности, сразу отсеивал человеческие зерна от плевел – и по окончании войны пригласил его на дипломатическую работу, выделив из великого множества соискателей. Думается, что Сталин принял такое решение перед лицом предстоящего Нюрнбергского процесса из жалости к военным преступникам – будь Вышинский в кресле главного обвинителя, их ждало бы настоящее аутодафе в лучших традициях Торквемады.