А потом случилось то, что случилось. Ограбление антиквара Филиппа Рудаковского, его убийство в подвале собственного дома, какие-то немыслимые, ужасающие подробности, о которых вещали дикторы всех телеканалов. Когда я услышала о произошедшем, в первый момент, конечно, даже не связала его смерть с именем своего мужа. Разве я могла помыслить о подобном? Фоном прослушала новость с экрана телевизора, и отправилась пить свой утренний кофе. И лишь спустя несколько часов, сидя в кресле парикмахера, и поглядывая на экран включенного телевизора, меня прошиб холодный пот. В очередном выпуске новостей говорили о произошедшем убийстве, и принялись перечислять украденные ценности. Я, остановившимся взглядом смотрела на экран, и чувствовала, как моё сердце бьется всё медленнее и тяжелее.
Я едва дождалась того момента, когда смогу покинуть салон красоты, вылетела на улицу и схватилась за телефон. Конечно же, телефон мужа был вне доступа, и я, без лишних сомнений, набрала номер Соболевского.
- Скажи мне, что я ошибаюсь, - выдохнула я в трубку. – Скажи, что он не при чем!
Соболевский же, вместо ответа, на меня рыкнул, впервые за все время нашего с ним знакомства:
- Ты сдурела, звонить мне и задавать такие вопросы?! Езжай домой, и сиди там! – И отключил телефон.
Хотелось закричать, хотелось затопать ногами от бессилия и ужаса, а вместо этого я стояла посреди тротуара, с красивой прической, за которую заплатила приличную сумму, в белоснежной норковой шубе, что подарил мне муж, с фирменной сумочкой, о которой еще пару лет назад не то что бы не смела мечтать, а понятия не имела о том, что сумки бывают такой стоимости и какие-то логотипы на них, порой незаметные, имеют значение и могут что-то для меня значить. Такую жизнь, дорогую одежду, финансовую независимость от всех внешних обстоятельств, дал мне муж. Муж, которого я любила, которого боготворила, считала самым лучшим человеком на свете, своим защитником. А этой ночью мой защитник стал убийцей, или соучастником убийства человека. И я понятия не имела, как мне принять эту мысль. Я чувствовала вес дорогой шубы на своих плечах, и меня тошнило. Затошнило настолько, что я отошла в сторону, и схватилась рукой за ствол дерева. Мне казалось, что я не справлюсь с приступом тошноты, что мне станет плохо прямо на улице, на виду у незнакомых людей.
Лешка вернулся через неделю. И как только я увидела его, переступившего порог нашего дома, я поняла, что всё изменилось. Что по-прежнему ничего не будет. Наверное, потому, что мы встретились с ним взглядами и промолчали. Мы не знали, что сказать друг другу. Он понял, что я в курсе произошедшего, его причастности, а я – что мой муж убийца. И мне нужно как-то это принять, как-то дальше жить с этой мыслью. С того дня многое в нашей жизни изменилось, мы оба изменились. Сказать, что я взяла и разлюбила его, признала для себя его вину, я не могу. Я любила его. Может быть, именно тогда я любила его ещё сильнее, чем раньше, если такое возможно. Во всяком случае, моя любовь стала до боли отчаянной. Мне хотелось кричать, хотелось вцепиться в него и трясти, ругаться и доказывать ему, как он не прав. А потом прижаться, как раньше к нему прижималась, и почувствовать себя в безопасности. Вся проблема была в том, что я больше не чувствовала себя в безопасности рядом с ним. Мне все время казалось, что Леша что-то от меня скрывает.
Мы так и не поговорили о случившемся. Я боялась этого разговора, боялась услышать правду, боялась задать ему один короткий вопрос – зачем? Неужели было необходимо убивать человека? Ради драгоценностей? Ради денег? Это стоит человеческой жизни? Я ужасно боялась услышать от любимого мужа, что, по его мнению, стоит. Это было бы крахом всех моих иллюзий. А как жить под обломками, я не представляла.
Но, судя по всему, Леша тоже задыхался под грузом случившегося. Не знаю, было это чувство вины или страх перед возможным наказанием, но он перестал улыбаться, был мрачен, молчалив и задумчив. Казалось, что он ни на минуту не дает себе расслабиться, не дает себе выдохнуть. Постоянно собран и готов к драке. Я боялась, что драться он готов и со мной в том числе, если я соберусь его в чем-то обвинить. Каждый мой телефонный разговор выводил его из себя, допросы, с кем я говорю, с кем встречаюсь, и куда собралась, плотно вошли в нашу семейную жизнь.
