Конец веревки. Значит, он уже покрыл расстояние в тридцать метров. Беранже бросает его и выпрямляется: наклон ощущается слабее, и он может стоять. Он проходит еще несколько метров, достигает горизонтальной плоскости и делает остановку. В этом месте проход увеличивается в объеме в четыре раза, и лучи лампы едва освещают этот неф, выточенный в форме последовательности цилиндрических сводов. Опускаясь, он берет щепотку земли и сравнивает ее с той, что он взял на наклонном участке, по которому только что спустился; они разные, и граница между двумя разновидностями почвы слишком четкая, чтобы быть естественной. Пещера была заполнена искусственно. Чуть дальше беззвучно течет струйка прозрачной воды, едва подрагивая на белой гальке, выступающей из воды. Он следует вдоль нее, сердце его стучит. Вскоре он берет в руку распятие и закусывает губы, проходя в меньший по размерам зал. Это дверь! По крайней мере, он так бессознательно полагает, находясь в состоянии, в котором перепутались лихорадочное волнение, страх и возбуждение. В пяти шагах от него покоятся два скелета, кости их погружены в грязь в ручейке, странные цветные лохмотья разбросаны вокруг них, может быть, это остатки их одежды. Он узнает шлем, меч, кинжал, кельтский торквес. Соньер довольно долго внимательно разглядывает их, прежде чем собраться с мыслями. Хотя находка и произвела на него сильное впечатление, он остается неподвижным и молчаливым, помогая себе только распятием, зажатым в руке. Он черпает свою силу в кресте; он продолжает, весь в напряжении, готовый к действию. Воздух свистит в его ноздрях, когда он наполняет свои легкие, проникая в вытянутую в длину пещеру, где грудой лежат десятка два трупов. По их лучше сохранившимся одеждам, по форме их оружия, по варварским рисункам на их украшениях из бронзы он делает вывод, что это вестготы. Чем они были сражены? В его воображении рисуется кошмарный мир, наполненный безумными отвратительными тварями, волшебными силами. В какой-то миг его паника столь велика, что он подумывает о том, чтобы вернуться назад. Тогда он непрерывно смотрит на крест, чтобы поддержать свое мужество, потом переносит взгляд к краю пещеры, где открывается черная пасть другого прохода. Беранже ощущает насущную потребность устремиться туда. Пройдя через новое отверстие, он так сильно дрожит от радости, что не знает, выдержит ли его сердце. Там, у его ног, золотые слитки отражают свет его лампы. Когда он приближается к ним, он замечает, как они блестят. Он берет один слиток своими пальцами, самый маленький. Он весит не меньше четырех килограммов. Он насчитывает около сотни слитков, из которых самые большие должны приближаться к сорока килограммам. Ему кажется, что мозг его наполнен светящимся туманом, пока он наполняет свою котомку. Нагруженный таким образом, он бросает взгляд в глубину галереи, которая делает изгиб. Нет! Сегодня он дальше не пойдет. Он незамедлительно вернется на поверхность и поделится своим счастьем с Мари.
Когда он вновь оказывается рядом с девушкой и показывает ей свою находку, она падает к нему в объятия и начинает плакать, но он не знает, от счастья ли или от печали эти слезы.
На следующий день, как только родители Мари отправились на работу в Эсперазу, они закрылись в пасторском доме и стали ждать Будэ, к которому был послан пастух с письмом.
Три часа спустя аббат из Ренн-ле-Бэн стучится к ним в дверь. Мари открывает ему. На его лице видны нервные подергивания.
— Итак? — говорит он.
— Он вас ожидает в своем рабочем кабинете.
Не удосуживаясь даже снять свое пальто с широкими складками, он направляется в другое помещение, унося с собой ледяное дыхание улицы. Он хочет попасть к Соньеру, но рукоятка на двери рабочего кабинета крутится без особого результата.
— А ключ-то у меня, — говорит Мари.
— Это что, так важно?
Мари не отвечает. Ключ уже в замочной скважине и поворачивается, высвобождая створку двери, которая издает скрипучий звук, когда Будэ толкает ее.
Беранже стоит, руки его положены плашмя на стол. А между его рук лежит золото. Четыре слитка из чистого золота, у которого не холодное свечение зимних звезд, а теплое сияние дневного светила.
Чувствуя, что он задыхается от внезапного волнения, Будэ не удается произнести ни единого слова. Мечта, которая неотступно преследует Сион на протяжении веков, приняла вдруг реальную форму.
Как будто желая раздразнить его еще сильнее, Беранже бросает:
— Шестнадцать килограммов, Будэ! И там еще есть в сто раз больше, под вершиной по имени Пик.
Не отрываясь, Будэ смотрит с вожделением на золото. В тот момент, когда он не может не позволить своей руке пощупать его, ему бы очень хотелось притвориться и изобразить глубокое отвращение к этому металлу, но всякое сопротивление напрасно.
— Вы можете взять их, — продолжает Беранже, — они ваши. Вам останется только перечислить причитающуюся мне часть в наличных деньгах на мои счета. Таковы условия нашего соглашения, не правда ли?
