– Вы, наверное, думаете, что магия – это какие-то чудеса. Но вот такие вещи, – кивнул фон Тилль на фиалку в руке Инги, – с помощью магии не сделать. Магия, дорогие мои, это преобразование энергии. Маг способен забирать энергию и, если пожелает, перераспределять ее. Забирать и дарить жизнь, если угодно.
– И… возрождать мертвых? – тут же почему-то спросила Инга.
Фон Тилль кивнул:
– Такое тоже возможно. Но если мы говорим о людях, то не избежать побочного эффекта. Душу, как вы понимаете, после смерти уже не вернуть, так что и оживленный человек будет совершенно иным.
Инга сглотнула:
– Но это ужасно!
Фон Тилль развел руками:
– Именно поэтому уважающий себя маг такими вещами не занимается, а направляет свои силы… в иное русло. Впрочем, к чему эти жуткие разговоры?
Он поднял чашку, сжал в ладонях, и та, словно была из влажной глины, сплющилась, превратившись в блюдо. Фон Тилль махнул рукой, и на блюде появилось дымящееся жаркое.
– Обычно я «готовлю» себе сам, но часть продуктов оставляю внизу, в кладовой. Моя кухарка Мира куда изобретательнее, чем я. На самом деле нужды в таком разнообразии нет… В провале вообще еда не нужна. Здесь не стареют, а значит, и процессы в организме приостановлены. Жизнедеятельность наших тел просто не нужно поддерживать. Вот и еда не более чем иллюзия. Приятная обманка. А что до кухарки, до горничных – мне нравится, когда за мной ухаживают. В такой изоляции легко забыть, что ты человек… Но вы попробуйте эту, как вы выражаетесь, «магию» сами!
Франц с энтузиазмом принялся водить руками в воздухе. Поначалу Инга следила за ним, скептически скривившись, но, когда принц вытащил из ниоткуда новенькую отполированную рогатку, не сдержалась и ахнула.
– Попробуй! – подтолкнул ее Франц.
Инга неуверенно подняла ладонь. Она представила себе отрез яркой гладкой ленты из ниахского шелка, и пальцы сомкнулись на каком-то уплотнении в воздухе.
– Мы ведь уже так делали, – напомнил Франц. – С лестницей.
И правда! Инга вспомнила, как это было просто – подумать о чем-то, что так знакомо, и вообразить это в реальности, – и лента выскользнула из воздуха как по волшебству. Вернее… Это и было волшебством. Но здесь, в медальоне, – обыденностью.
– Ну вот, – заулыбался фон Тилль, – видите?
– Подождите, – нахмурилась Инга. – Вы сказали, что создали медальон именно вы. Но медальон я… – запнулась Инга, – нашла не здесь. Значит, и вы не всегда здесь жили? А если так, то вы и в реальном мире…
– …Маг, – закончил за нее фон Тилль с уже знакомой очень печальной улыбкой. – Именно так. Я был магом. Когда-то давно. И прямо на пороге моего величайшего открытия меня запрятали в мое же собственное изобретение. В этот медальон.
– А ваши подопытные… – Инга бросила взгляд на укрытые материей столы. – Их тоже сюда… «запрятали»?
– О, нет-нет. Ни в коем случае. Я создал их точно так же, как и диван, на котором вы, милая моя Ингельмина, сидите.
Инга снова уставилась на Тилля.
– Значит, создавать можно и людей?
– А что такого? Ведь этот мир и существует, и не существует, а значит, правил здесь нет…
– Но подождите, – встрял Франц. – Вы сказали, еда нам тут не нужна. Но почему же так хочется есть?
– Ответ прост: вы попали в медальон, уже будучи голодным. Это небольшой побочный эффект такого изолированного пространства. Если, входя сюда, вы страдали от головной боли, то вы промучаетесь от нее, сколько бы здесь ни отдыхали.
– Так, значит, сколько их ни ешь, сытым не будешь? – Инга указала на пирожные.
– Примерно так, – ответил фон Тилль. – Никакой питательной ценности эти блюда не несут.
– Так зачем же вы нас кормите? – удивилась Инга.
– А как же иначе вести беседу? – удивился хозяин. – Самые лучшие мысли рождаются за чашечкой чая.
Инга не знала, что ответить.
– Но вернемся к самому главному.
Фон Тилль развел руками, и прямо в воздухе повисло отверстие. Ни дать ни взять окно – за ним обозначились контуры совсем другого помещения, но что это было, разобрать никак не удавалось: за окном как будто висел плотный туман.
– Да это же… – пробормотала Инга.
Обретали четкость силуэты, предметы наливались цветом. Скоро туман рассеялся, и в окне обрисовались знакомые стенды, отделенные друг от друга драпировками, замелькали цветные платья, перья и шляпки.
– …Выставка, – подхватил Франц.
Он прильнул в окну и попытался просунуть в него руку, но ничего не вышло. Между тем по движению пальцев фон Тилля изображение сдвинулось, и Инга различила стенд отца. Балерина валялась прямо на земле, запрокинув голову, шут потерял колпак и блистал отполированной лысиной, композитор застыл у клавесина в неестественной позе, будто его пытались сдернуть с места, но не смогли унести. Отец сидел посреди всего этого разгрома на приступке и прижимал ко лбу компресс. Рядом хлопотали лакеи. Ни гвардейцев, ни куклы с ножом рядом видно не было. При этом двигались все так медленно, будто время затормозилось.
– Да-да, отсюда мы воспринимаем время по-другому, – кивнул фон Тилль. – Поэтому об одном вы можете не беспокоиться: если вы проведете здесь день, то дома пропустите всего минуту.
