– Ты не знаешь, который час? – спросил Франц.
Но Инга только пожала плечами:
– Откуда?
Медальон вряд ли показывал правильное время, особенно после тех манипуляций со стрелками, которые Инга проделала, чтобы выбраться из дома фон Тилля. К тому же, когда она вырвала из гнезда ключ, часы снова захлопнулись и больше не открывались.
Сгустились сумерки, и по углам поползли тени. Кое-где в окошках уже зажгли свет, но лавки стояли темные, заколоченные. Булочная с крендельком на вывеске, книжная лавка, магазинчик душистых масел – все было закрыто. Ярмарочная площадь пустовала: столы, которые могли бы ломиться от овощей, меда, посуды и домашних безделушек, стояли голые, потемневшие от мороси.
Работал, правда, почтамт: из-за приоткрытой двери доносились голоса. И в бюро занятости они различили за пыльным окошком фигуру клерка. Потом показалась ратуша с огромными круглыми часами под крышей, но стрелки указывали на двенадцать, а сейчас, судя по небу, не могло быть ни полудня, ни полуночи.
Франц в задумчивости то стягивал кепку на затылок, то нахлобучивал на лоб.
– Что этот фон Тилль сказал? Про время в медальоне.
– Не помню… – растерялась Инга. – Что-то вроде: у него день пройдет, а тут – минута?
– Непохоже, чтобы минута…
– Думаешь, мы пропустили несколько дней?
Застучали тяжелые сапоги, и Франц зачем-то потянул Ингу за угол. Они замерли у дверей кондитерской. Табличка за стеклом гласила: «Перерыв пять минут», но пустые корзинки в грязной витрине покрылись таким толстым слоем пыли, что казалось, будто перерыв затянулся по меньшей мере на год.
Мимо промаршировали гвардейцы. Но где же фиолетовые мундиры? Стражи были затянуты в серую, совершенно незнакомую форму, двигались дергано и застывали на секунду перед каждым новым шагом. Но самое главное… Уродливые, угловатые, косые лица – казалось, этих солдат рисовал ребенок. Носы и челюсти не обстругали, не отлакировали. Глаза ляпнули несимметричными мазками, а вместо губ провели нечеткие линии. Гвардейцы были куклами.
– У отца же другая гвардия… – пробормотал, выглядывая из-за угла, Франц. – С чего бы ему брать… этих? И откуда они?
Инга закусила губу. Механические «штучки» в столице были на пике моды, но кукол здесь делал только ее отец. Только вот Инга даже представить себе не могла, чтобы он изготавливал таких образин. И для чего? Для армии?..
Механический отряд прошагал мимо, и все стихло.
– Пойдем, – кинул Франц, и они двинулись вверх по проспекту.
Рельсы поблескивали во влажных сумерках, опускался туман. На скале темнел королевский дворец: его окна уютно светились. Сейчас они вернутся и все выяснят. Что с Ледяным дворцом, почему в городе так тихо, отчего заперты все лавки и, в конце концов, что с погодой. Такая хмарь в долину не опускалась никогда. Сколько Инга себя помнила, столица купалась в ярких красках круглый год. Даже зимой снежные пики блестели радугой, ущелья голубели ледниками, а вдоль реки развешивали фонарики, и по ночам белая набережная превращалась в разноцветную.
Но, забравшись по дороге наверх, они в недоумении остановились. Бойница, через которую они еще недавно выбрались, была заложена раствором. Причем не свежим и светлым, как тесто, – бетон был темным и застыл, скорее всего, давным-давно. Бечевка, укрепленная за ветку, чтобы спускаться наружу, тоже исчезла.
От мороси платье у Инги набрякло, волосы намокли. Ее зазнобило, но казалось, что холод тут совсем ни при чем.
– Что же делать? – прошептала она.
Франц постоял с мгновение и тряхнул головой.
– Ну ладно. Так. Пойдем через ворота. Гвардия или нет, уже неважно. Надо сдаваться.
Инга помедлила. Кажется, их побег подошел к концу и сейчас они заплатят по счетам сполна. Хорошо, если Инге предстоит один разговор с отцом; что, если про ее побег узнал король?.. А Францу еще хуже: он рисковал самим троном, подвергая себя опасности без охраны, в чужой одежде, как будто он простой мальчишка, а не наследник. Вряд ли принцев наказывают так сильно, как простых придворных девчонок вроде Инги, но вот про побеги и про личину беспризорного пацаненка можно будет навсегда забыть.
Тут Франц вдруг схватил Ингу за локоть.
– Ты чего?
Но он дернул ее к себе, а она, оглянувшись, тотчас вцепилась в него в ответ. Их быстро окружали куклы в серых мундирах. Выстроившись полумесяцем, они теснили их к садовой стене и отрезали путь к отступлению. Нарисованные глаза смотрели в пустоту и так страшно косили, что лица казались донельзя свирепыми. Инга понимала, что у кукол не может быть чувств и весь этот ужас на лицах Деревяшек – просто плохая раскраска. Но тут она вспомнила, как теснил ее к стене Луц, которому вместе с другими отцовскими слугами было приказано не выпускать ее из мастерской, и ее передернуло.
Отцовские куклы просто выполняли свои приказы, и им было все равно, что Инга – дочь их создателя. Если бы потребовалось, они бы заколотили ее без всякого сочувствия. По крайней мере уж эти серые «гвардейцы» выглядели так, будто были способны и не на такое…
