Тайна чудесных кукол полностью

– Раз уж мы про семью… – Ригер поморщился. – Инга, познакомься, пожалуйста: Ханна, твоя мать.

– Моя мать умерла! – выкрикнула Инга. – Зачем все эти игры?

Горбун с видимым напряжением потер переносицу.

Кукла встала между сценой и зрительскими местами и сложила руки на груди. Лицо ее выражало крайнюю степень раздражения.

– Август, – процедила она. – Мало того что я опять застала тебя в этом… – обвела она взглядом зал, – клоповнике… Ты притащил сюда каких-то детей. Зачем?

– Ханна, милая. – Ригер привстал и протянул ей руку. Было в этом жесте что-то внезапно жалкое. – Эта девочка – Ингельмина. Настоящая Ингельмина. Твоя дочь.

Ханна смерила Ингу взглядом, поджала губы и отвернулась.

– Чудесно. Очень рада. Теперь пойдем. Терпеть не могу, когда ты возишься с треклятыми куклами… Особенно с этими! – Она махнула на занавешенную сцену.

– Ханна, милая… У меня есть одно важное дело, – твердо, но все же как-то заискивающе протянул Ригер. – Я не могу сейчас уйти.

– Ах так? – Ханна топнула ногой. – Поверить не могу, что вся эта картонная мишура тебе ценнее женщины, которую ты любишь всю свою жизнь!

Инга моргнула. Если верить кукольному представлению, то и Ригер, и ее отец полюбили одну и ту же женщину – ее мать. Но она выбрала ее отца. А теперь что выходит?.. Да эта Ханна даже не взглянула на дочь!

– Это не моя мать, – прошептала Инга.

– Тут вот какое дело. – Ригер снова потер переносицу, как будто об этом ему говорить было сложнее всего. – Когда твой дед задумал для меня и твоего отца испытание… вернее, когда захотел использовать нас для своих… злодейских целей…

Инга тихонько хмыкнула. Фон Тилль был чудиком, это точно. Но «злодейские цели»? В это Инге теперь верилось все меньше и меньше.

– …Твоя мать и правда погибла, – выдавил Ригер, отводя глаза.

Инга насторожилась. «Погибла». Ригер не сказал напрямую, что отец убил ее.

– Вернее, так я думал. – Тут Ригер просиял. – А потом, после стольких лет, на Выставке я встретил ее.

Он с нежностью поглядел на Ханну, а та только поджала губы.

– Август, мне здесь не нравится. Я настаиваю.

Она протянула ему руку, чтобы увести его, но Ригер только качнул головой.

– Бедняжку чуть не затоптала толпа. Я вытащил ее… Помог прийти в себя. Поставил на ноги. Ведь оказалось, что твой отец, Инга, держал ее все это время взаперти. В подвалах дворца, как какую-нибудь вещь…

– Но ведь… – заикнулась Инга.

Но ведь Ханна и была вещью! Отец хранил ее в своем кукольном запаснике, потому что Ханна была куклой, а Инга оживила ее, опрокинув на нее не меньше литра волшебного эликсира…

– Довольно. – Ноздри у Ханны так и раздувались. – Пойдем. Я не желаю больше терпеть это место. И не хочу, чтобы и ты тут целыми днями торчал.

На Ингу она смотреть избегала, а Инга, в свою очередь, разглядывала ее волосы. Из-под кепки рабочего на фабрике выбился такой же локон. Инга еще удивилась: она же не заметила в цеху ни одной женщины! И рабочий этот набирал из бутыли живительного эликсира для гвардейцев… Или вовсе не для них? Для куклы, одно это ясно точно. Для себя.

– Терпеть не могу этот твой театр, – распалялась меж тем Ханна. – Все эти мерзкие подделки… Они ни на грамм не похожи на нас!

На нас… Еще бы! Потому что Ханна Инге не мать. Она – просто подделка, а Ригер об этом, похоже, не знает. И поведение ее говорило об этом ясно: Ханна нервничала, злилась, хотела уйти и совсем не смотрела на свою «дочь». Интересно, как часто ей приходилось проникать на фабрику за эликсиром? Наверное, ей, как и любой машине, «топливо» требовалось регулярно. Но она не могла попросить Ригера напрямую – он верил в то, что Ханна и есть та женщина, которую он когда-то любил и именно поэтому, очевидно, так о ней заботился. Лотта ведь сказала, что жена министра живет не хуже королевы… Но почему же Ригер не видит разницы? Неужели не замечает, что это кукла?..

Инга смотрела на Ханну во все глаза. Она и раньше дивилась тому, как совершенно выглядит эта кукла, как удивительно похожа она на человека – ее ведь попросту не отличить! Да как же механизм может быть таким… живым?

– Пленник прибыл, ваше превосходительство, – загрохотал голос стража.

По проходу меж кресел вели человека.

– Отец! – воскликнула Инга, силясь развернуться на месте, но страж не пускал.

Но тот старик, которого подвели к сцене, совсем не походил на отца. На лице, изборожденном морщинами, спрятанном за завесой седых спутанных волос, с трудом угадывались родные черты.

– Отец… – прошептала Инга.

Старик медленно поднял голову и подслеповато заморгал.

– Отец, это я!

Инга дернулась, но страж ее не ослаблял хватки.

– Отпустить, – коротко кивнул Ригер.

Инга бросилась к старику.

– Инга… – прохрипел он.

Стражи выпустили и его, и Инга бросилась ему на шею.

– Отец, что с тобой стало? – бормотала она, то целуя его в морщинистые щеки, то обнимая, то хватая за плечи, чтобы рассмотреть повнимательнее. – Что они с тобой сделали?

– Инга, – с усталой улыбкой повторил отец и наконец заключил ее в объятия. – Я подумал, мне снова привиделось…