Она встала, пошла мыться. Когда она сполоснула лицо водой и посмотрела на себя в зеркало, ей очень не понравился свой собственный вид. Личико было бледно, хотя из-за черного окраса нельзя было различить. Под глазами образовались мешки и синяки, складывалось такое ощущение, что кошка не спала несколько ночей. Нос стал сухим, что тоже было неестественно. Шерстка на щеках в виде бакенбард всклокочилась, спуталась с усами. «Жабо» на груди точно так же превратилось в набор мочалок, в них запуталась золотая цепочка с кулоном. Дышать кошке было немного больно и трудно, словно ее легкие были чем-то заменены. Пощупав себя, Кэтти-Блэк обнаружила в области правой подмышки небольшое вздутие.
— Все, — сказала она себе. — Это финиш. Пора уже заканчивать с затворничеством и замкнутостью. А то так недалеко и до болезни. Да и друзей у меня так и не появилось… Хотя вряд ли я с ними смогу сблизиться. Кому я такая нужна: пугливая, замкнутая?
Кэтти-Блэк тут вспомнила, как в отрочестве, когда она ходила в школу, она была «козой отпущения». Все над ней измывались и дразнили за черный окрас, шушукаясь у нее за спиной: «Черная кошка — к несчастью и невезению!». А если что-то такое и происходило, и при этом несчастная кошка оказывалась рядом, все обязательно восклицали: «Ха! Бог шельму метит, вот и пришла причина всех наших бед!». Тогда у нее не было другого выхода, как просто молчать и терпеть, терпеть все выпады в ее сторону и не обращать на это никакого внимания. Похоже, именно тогда она и утратила свой навык общения практически полностью.
Тяжело вздохнув, она собрала свой рюкзачок, поскольку планировала сегодня выйти на целый день из своего номера, оглядела свою комнату, в которой Кэтти было спокойно и уютно в этом странном городке, а потом в пустом коридоре послышался звук запирающегося замка и звон ключей.
На улице, прямо у входа в общежитие кошка остановилась и задумалась. А куда идти-то? Где ей искать контакт? И главное, с кем? Правильно ли она поступила, решив, наконец, показаться всем? Может, стоило остаться у себя и переписываться с Билли-Догом, единственным живым существом на планете, который как никто другой понимал ее? Но потом она встряхнула головой, передумала и зашагала к парку, тому самому, где она впервые увидела Флиппи. «Возможно, — думала она. — Не только этот безумный вояка гуляет там. Может быть, встречу кого-нибудь другого. А если нет — что ж, будем аккуратны с этим ветераном. Кто знает, может, он просто себя не контролирует, и ему нужна помощь?».
Где-то с такими мыслями она шла по тротуару пустой улицы.
Парк был слишком большой для Хэппи-Долла, но все-таки относительно мал по сравнению с Центральным Парком Хэппи-Биг-Тауна (как позднее отметила Кэтти). И не очень популярный среди жителей. Конечно, тут и там встречались отдельные зверушки, но они были редки. Чаще всех тут можно было встретить Папашу со своим Малышом, а также Флиппи. Медведь-отец играл с ребенком, постоянно отслеживал каждое его движение, лишь изредка прерывался на трубку или газету. Сам же медвежонок от души смеялся, а при виде кошки весело помахал ей своей ручкой. Прапор же прогуливался неподалеку. Он шел по узкой тропинке и о чем-то думал. Кэтти-Блэк, едва завидев его, тут же свернула на более широкую аллею. Хоть она и плохо помнила, чем кончился ее вчерашний день, но она все так же помнила, как этот ветеран был в состоянии аффекта после ее фотовспышки, да и вчера тоже.
Кошка шла и оглядывалась. Еще ни разу за всю свою жизнь она не видела таких парков. Даже Центральный Парк в Хэппи-Биг-Тауне, и то не скрывал своей ненатуральности. А тут… Тут как на Аллее Скорби на Северном Кладбище, деревья боролись с асфальтированными тропинками и прочей культурой. Однако сами дорожки и скамейки как-то очень гармонично вписывались в эту природу и практически не резали глаз, не бросались случайному взору. Кошка даже не заметила, как асфальт перешел в гальку, а потом дорожка и вовсе превратилась в проторенную кем-то тропинку, ведущую куда-то вдаль леса. Повсюду летели семена, и это предвещало скорое начало осени. Кое-где на ветках виднелись пожелтевшие, даже высохшие листья. Словом, природа уже начала готовиться к сентябрю, одновременно радуя глаз прохожего своим новым нарядом и новыми запахами.
Кэтти-Блэк добрела до полянки и остановилась. Там кто-то был. На самой лужайке была всего одна скамейка, на ней сидел фиолетовый бобр. Со спины нельзя было разглядеть, был ли это подросток или же ровесник Кэтти (ей, кстати говоря, было двадцать шесть лет). Кошка не стала долго гадать. Робко подошла к скамейке и села с другой стороны, прижимаясь к краю, словно боясь побеспокоить незнакомца. Но тот заметил такое поведение. Повернулся лицом к кошке, улыбнулся, и ей пришлось невольно поморщиться от увиденного: из-под повязки на правом глазу виднелась засохшая струйка крови; на левой щеке виднелся шрам, заклеенный пластырем; правая щека имела продолжение разреза рта, из-за чего казалось, будто незнакомец ухмыляется; одного переднего зуба не было.
— Привет, — сказал бобренок.
