— Мад убежал в Россию, вот убей меня бог, убежал! Вы же знаете, раньше мальцы убегали в Америку. А теперь вместо Америки у них Россия. Взял буханку хлеба и ночью, дурачок, ни с кем не посоветовавшись, дал волю ногам. То-то вечером перед побегом он был такой грустный: всем пожелал доброй ночи, а мне так даже на шею бросился; вы не видели, во дворе дело было, у амбара. Верно, я удивлялась: что с ним сегодня? На ночь прощается, словно навечно! Но ведь Мад всегда был чуть-чуть не того…
Она бы еще много всякого наговорила, но тут Скрутул бросил с кислой миной:
— Да хватит тебе! Ну, пропал и пропал. Кто о нем будет расспрашивать? Кому он нужен?
А за ужином…
Ульрих с обеда ничего не пил, а потому голова его была необыкновенно ясной и свежей. Когда мать подала на стол белые пшеничные клецки, он, уже проглотив одну, вдруг спросил:
— А вода откуда? Из колодца? И стал давиться и вопить:
— Смердит! Смердит!
Все побледнели… Айна, прихлопнув рот ладонью, выскочила из-за стола. Том Скрутул с ужасом уставился на свою тарелку. А хозяйка пришла в бешенство:
— Что смердит? Что смердит? Сейчас же ешьте, а то не так еще накормлю!
Но даже палкой не смогла бы она теперь заставить своих домашних притронуться к клецкам. А вот бедняжка Дарта залилась горькими слезами:
— Сумасброды, воистину сумасброды! Этакую еду свиньям отдавать, такие белые-пребелые клецки! О горе мое, горе!
Пропал мальчик, погиб живой человек, она и не подумала плакать. А тут клецки приходится выбрасывать свиньям, — и по щекам Скрутулихи струятся крупные тяжелые слезы…
Было воскресенье. Последнее воскресенье перед началом сенокоса; до сих пор лишь немногие одулейцы, пробуя косы, вымахали прямоугольные заплаты в сочной зелени низинных лугов. Кончался самый привольный отрезок лета; теперь уж не будет больше свободных дней до поздней осени, пока не выкопают всю картошку, не заквасят капусту, не кончат трепать лен.
Сегодня у Инты с Нолдом тоже полная свобода: иди куда сердце зовет, делай что хочешь. Нельзя, конечно, сказать, что у них в последующие дни не будет ни одной свободной минутки. Когда, например, молнии полосуют небо, а громы без перерыва ухают своими тяжелыми молотами по небесной наковальне, какая уж тогда работа! Непогода разгонит по домам и пастухов, и косцов. Но что за радость от такого вынужденного отдыха, рядом с насупленными взрослыми, которых одолевают мрачные мысли о намокших копнах и прокосах, а то и о затопленных затяжным дождем посевах! Лучше уж с утра до ночи на воздухе со скотом.
Сегодняшний свободный день для молодых Думбрисов как нельзя более кстати. Спасибо дедушке — это он добровольно взял на себя все заботы о скоте! Впрочем, чуть ли не во всех дворах Одулеи начальствование над коровами и свиньями на целые сутки перешло в руки самых старших: пусть ребятня позабавится денек перед началом нелегкой летней страды…
Инта задумчиво смотрит на тонкую тетрадь в синей обложке — в нее вписаны новейшие сочинения Полара. Поэт доверяет ее вкусу, она первый читатель и ценитель его творений, и, надо сказать, ценитель строгий.
Вот девочка запнулась на выражении «крылья ветра», обозначающем у Полара стремительную быстроту. Что ей помешало? Ведь это довольно распространенный поэтический образ.
В том-то и дело! Раньше, когда все передвигались только пешком или на лошадях, так вполне можно было говорить: крылья ветра. Люди того времени не могли представить себе ничего быстрее ветра. А теперь? Поезда, самолеты… Или телефон. Вон даже в одулейском сельсовете стоит аппарат: сними трубку, крутни ручку разок-другой — и уже Зилпилс. А радио? «Говорит Москва!» — и слышно во всех уголках земли!
Нет, пожалуй, устарели «крылья ветра»…
Нолд нашел сестру под ее любимой яблоней. Подбежал, запыхавшись:
— Уф! Мчался, как мотоцикл!.. Пошли в школу!
— А что там?
— Приехала новая пионервожатая. Ну! Вставай же!
Но Инта и не думала вставать:
— Не пойду… Бежать, глазеть на человека. Что она — слон? Некрасиво!
— Так она же сама хочет познакомиться с нами.
— С тобой и со мной? Кто тебе сказал?
— Ой, какая ты!.. Сама, сама она сказала, что надо бы познакомиться с ребятами постарше. Теперь довольна?
Нет, Инта не была довольна и теперь.
— Но она же не просила, чтобы ты позвал к ней именно меня?
Нолд сдвинул кустистые брови, точь-в-точь как во время недавних ссор.
— Говорят тебе, идем! А свою гордость спрячь вот сюда. — Он указал пальцем на кротовую нору. — И землицей сверху присыпь обязательно. А то найдут и удивляться станут: чья это такая большая?
Донял он все-таки сестрицу! Инта мигом вскочила на ноги.
— Значит, я гордячка, да? Значит, зазнайка?
— Уж и пошутить нельзя. — Нолд, не желая ссориться, миролюбиво взял ее за руку. — Пойдем, я тебя очень прошу.
В пути Инта спросила:
— Ну, а теперь без выдумок: кто же тебе все-таки про пионервожатую сказал?
— Лиените Леинь. Знаешь какая проворная! Уже полсвета обежала со своей новостью…
Когда Инта и Нолд пришли на школьный двор, там уже собралось немало ребят.