Через несколько секунд кутюрье будет уже далеко от этой вакханалии. Он сохранит о ней лишь сублимированные воспоминания, предназначенные, возможно, для его ближайших коллекций. Окунув несколько сосисок в горшочек с горчицей и в качестве исключения смочив губы в бокале белого вина из поместья Ла Беррьер, он, возможно, станет рисовать.
На рассвете орда растерянных законодателей моды вытекает из бункера.
«Все эти экстравагантные персонажи, одетые совершенно невероятным образом, с размазавшимся гримом… Для живущих поблизости это наверняка было шоком»15, —
шутит Фредерика Лорка. Через несколько часов пресса поведает об этой невероятной вакханалии. «Карл обожал эту историю, потому что она вызвала скандал, и, может быть, также потому, что его партнер превзошел себя, воздавая почести странным и мрачным образам»16, — резюмирует Венсан Дарре. Несмотря на запашок серы, этот вечер укрепляет пару, вернувшую себе равновесие после бури. Это также признание нового короля ночи Парижа, короля 70-х годов и короля моды. Человека, тайна которого становится все более непроницаемой, а популярность разрастается.
В пустой квартире Жаку на ум, возможно, приходит одна фраза. «Он заработал себе репутацию эксцентричного человека, которую довел до совершенства, одеваясь в костюмы из белого бархата, в жилет с золоченой отделкой, водружая в глубокий вырез сорочки вместо галстука букетик пармских фиалок, приглашая писателей на шумные ужины, один из которых воспроизводил атмосферу XVIII века, или же устраивал поминки для того, чтобы отпраздновать самое пустячное из своих злоключений»17. Эти слова принадлежат Жорису-Карлу Гюисмансу.
Несколькими днями раньше, бросив между делом одну фразу, Карл Лагерфельд в сентябре 1978 года сообщает своему ближайшему окружению о смерти Элизабет в замке Гран-Шан. Кутюрье не утруждает себя подробностями.
«Моя мать умерла в возрасте восьмидесяти трех лет, находясь в добром здравии и по собственной вине. Врач сказал, чтобы она ходила. Она этого не делала. Вот и все»1, —
объяснит он позже. Сам он ничего не видел. «Карла не было в замке, он работал в Париже. Его мать умерла внезапно»2, — поясняет Патрик Уркад. Фамильная честь повелевает уйти, не оставляя следов. Карл не вернется в замок. Во всяком случае, вернется не сразу. Мать не предупредила его о смерти отца, еще больше она не желала, чтобы сын увидел, каким было в последнюю минуту ее лицо. Нельзя сказать, что он смиренно переворачивает страницу, — он разрывает одну из важнейших страниц в своей жизни. «Он был способен мгновенно стереть прошлое, не обременять себя им»3, — подтверждает Эрве Леже. Если он продолжает работать, не меняя своих планов, не показывая своей печали, разве от этого она становится не такой мучительной? По словам Патрика Уркада, «эта смерть, должно быть, была для него большим потрясением. Ударом судьбы, потому что эта женщина была очень сильным человеком, который покидал его. Храня достоинство, он почти никогда не будет говорить о ней»4. Уход Элизабет отмечает поворот в жизни Карла. До этого момента он жил, снося ее жесткие слова, стараясь соответствовать материнскому идеалу и делая все для того, чтобы она была счастлива.
Решетка усадьбы закрыта. В парке дует ветер, раскачивая деревья. Вода в прудах неподвижна. Лабиринт из кустарников засыпан листьями. Редкие бледные лучи солнца ласкают фасад. В опустевших комнатах по полу разбросаны рисунки, словно здесь царит полное забвение. Еще фотографии… И где-то, недалеко от его комнаты, находится прах Элизабет. В Париже Карл сообщил, что он будет рассеян в парке у замка. Пока он ждет. Застыв во времени.
В сущности, все идет так, словно ничего не изменилось. Теперь замок — это исчезнувший мир, Карл продолжит удовлетворять свои эстетические устремления в другом месте. В данном случае — в Париже, в том огромном особняке, который он арендует, на расстоянии нескольких домов от своей старой квартиры на Университетской улице. «Особняк Суакур был построен Лассурансом в начале XVIII века. В XIX веке его купил герцог Поццо ди Борго, корсиканец по происхождению. Это более обширное и величественное жилище, чем Гран-Шан, и я думаю, что Карлу нравилось жить в Париже в обстановке, полностью соответствующей его вкусу и его масштабу»5, — уточняет искусствовед Бертран дю Виньо.
