Клуб «Палас», который четырьмя годами ранее, в 1978 году, Фабрис Эмаер открыл в старом театре на улице Фобур-Монмартр, как магнитом притягивает молодежь, желающую повеселиться во время семилетнего правления Жискара д’Эстена. Женни Бель’Эр, стоя у входа, решает, кто из молодых людей или девушек сможет присоединиться к клану полуночников: «Если ты был претенциозным, ты не входил. Если ты вел себя как идиот, ты не входил. Если тебе не хотелось веселиться, ты не входил. Но если ты хотел сразу всего, не важно, пришел ты в кроссовках или нет, ты входил. Нужно было быть умным»1. У бара Жак завлекает юношей. Диана де Бово-Краон раскачивается в ритме диско: «В „Паласе“ было восхитительно. Разумеется, там слишком много пили, употребляли слишком много наркотиков, слишком много занимались сексом, но никому не причиняли вреда, разве что, вероятно, самим себе»2. Что касается Лагерфельда, то он лишь ненадолго заходит сюда, с веером в руках. «Как и у всех остальных стилистов и кутюрье его поколения, у него был свой тайный агент, который выходил в свет каждый вечер и возвращался на заре… Это был Жак де Башер, так же как у Кензо был Ксавье де Кастелла, у Ива Сен-Лорана — Лулу и Жоэль Ле Бон […] Они были весьма информированы обо всем, что нового в смысле стиля и изменения в поведении привносили ночная жизнь и эпоха»3, — рассказывает известная героиня парижской ночи Пакита Пакен. Появления Карла похожи на чудо, тем не менее это он организует здесь остающиеся в памяти празднества, такие как костюмированный бал, придуманный Жаком, в традиции прославленных венецианских балов. Кристиан Дюме-Львовски не забыл, как он назывался: «Он назывался От города дожей до города богов. Одно из приглашений было в виде черной полумаски из глянцевой бумаги с шелковыми завязками. На Карле была надета треуголка в стиле Казановы, а у Жака на голове красовался весьма громоздкий макет моста Риальто»4. Женни Бель’Эр прибывает в гондоле, которую несут парижские пожарные с обнаженным торсом. Венсан Дарре нарядился в палача: «Мы с Кристианом Лабутеном украли ящик с театральными костюмами и все поделили между собой. Все знали, что праздник, устроенный Карлом Лагерфельдом, должен стать чем-то необыкновенным»5.
Карл забавляется, разумеется, ни на секунду не теряя головы. Он пристально наблюдает за эпохой. За появлением новых кутюрье — Клода Монтана, Тьерри Мюглера, Жан-Поля Готье — и их влиянием на молодежь. Что-то меняется. В этот вечер Женни внимательно вглядывается в черные стекла очков кутюрье: «Глаза Карла, смотревшие на всю эту разодетую толпу… Цвета, сочетания. Все это было из области алхимии. От обуви до причесок… Make-ups [макияж]… Все было продумано. Эксцентричность была оправданной»6. Тогда она понимает, что в голове кутюрье что-то происходит.
— Что? Шанель?!
Эрве Леже, ассистент Карла, не может опомниться. До этого момента все хранилось в секрете. Лагерфельд только что сообщил ему, что принимает предложение возглавить пребывающий в спячке роскошный Модный дом. «В ту пору образ Chanel несколько померк, — объясняет Эрве Леже. — Мадемуазель Шанель умерла более десяти лет тому назад, и я не понимал, что можно было поделать с ее наследием»7. Не он один. В мире моды никто не рисковал ответить на такой вызов. И если у Дома и должен был быть наследник, то больше всего шансов было, вероятно, у Ива Сен-Лорана. В телевизионном интервью, которое мадемуазель дает своему наперснику Жаку Шазо незадолго до смерти, она намекнула на него. «Чем больше он будет подражать Шанель, тем большего успеха он добьется. Потому что однажды мне потребуется замена, и если я вижу кого-то, кто подражает, значит… Понимаете, в подражании есть любовь!»8
Но дело не столько в наследии, сколько в новом воплощении, которое, видимо, занимало ее мысли.
«[…] Из меня получится очень плохой мертвец, поскольку, как только я окажусь в могиле, я зашевелюсь и стану думать лишь о том, чтобы вернуться на землю и начать сначала»9.
Неужели она в конечном счете выбрала Карла, чтобы снова вернуться на авансцену?
