Сколько постоянства в их отношениях, завязавшихся после первой встречи шестнадцать лет назад! Карл всегда поддерживал Жака. Морально, финансово. Он одевал, кормил его, давал ему приют. Он оплачивал его празднества, прощал его ошибки, потакал его прихотям, в числе прочего устроил их помолвку с Дианой де Бово-Краон в Риме. «Я влюбилась в Жака, он влюбился в меня, и Карл находил, что это очень красиво, — вспоминает она. — Он презирал ревность. Прекрасно умел договариваться с двумя слегка непослушными голубками с большим приветом, которыми мы были. Два дьяволенка, считавшие, что в жизни нет ничего забавнее, чем выходить за пределы дозволенного. Бедняжка восхитительно справлялся с этим»3. В честь помолвки было устроено великолепное торжество. Затем Диана переехала жить в квартиру на площади Сен-Сюльпис, которую Карл оставил Жаку. Пока все не стали смеяться над их отношениями. «Нужно было перестать играть»4, — заключает она. Перестать притворяться ради всеобщего блага.
Жак де Башер меланхолично прогуливается под бальзаковскими аркадами на улице Риволи. Он вернулся из Нью-Йорка, откуда привез множество музыкальных записей, которые великолепно подойдут к ближайшим дефиле Карла. Он возвращается в квартиру, которую Карл арендует для него за парком Тюильри. Проходит по длинному коридору, ведущему от входа, вдоль которого друг за другом стоят бюсты, которые он заказал у кинодекоратора. Все они похожи на него. Он смотрится в зеркало, на самом деле не узнавая себя.
Потом Жак едет на машине повидать свою мать Армель в семейном замке Ла Беррьер неподалеку от Нанта. Тома де Башер радуется, ожидая увидеть своего дядю, которого тогда считал героем. «Однажды, когда я скучал со своими кузенами, — вспоминает он, — из Парижа нам позвонил Жак и сказал: „Вам остается лишь играть в покер…“ Мы были маленькими и ответили ему, что мы не умеем играть…»5 Через несколько часов снова раздался звонок. «Через двадцать минут будьте на переднем дворе и посмотрите в небо!» — приказал Жак. В условленный час в небе появился биплан времен Первой мировой войны, арендованный в Нанте, который спикировал над головами четырех кузенов, осыпав их дождем из игральных карт. «Он приземлился на поле за замком, одетый как Антуан де Сент-Экзюпери, в кожаном шлеме, с белым шарфом и чемоданчиком, набитым жетонами казино. Он провел с нами вторую половину дня, обучая нас играть в покер»6, — все еще в восхищении вспоминает его племянник.
В тот день, едва прибыв в замок Ла Беррьер, Жак направляется прямо в свою комнату. Ему требуется отдых. С некоторых пор Тома знает об этом:
«Он сам сообщил нам о том, что болен. Он не скрывал от нас правду, не драматизировал ситуацию, а очень четко изложил факты о природе своей болезни и ее возможном исходе»7.
Жак обнаружил, что заразился вирусом СПИДа. Превратив свою жизнь в произведение искусства, он не отступил от намеченной им программы. Он ни о чем не сожалеет и тем более ни за что не расплачивается. «Он все принимал. Не возмущался против несправедливости»8, — заверяет Тома. Будучи денди до кончиков ногтей, Жак забавляется мыслью о своем уходе. «Жак обладал почти бесконечным чутьем к игре, — продолжает Тома. — Он режиссировал свои завещания. Записывал их у нас на глазах на магнитоле, произнося неприличные короткие фразы, которые вызывали у нас смех, и прекрасно зная, какое впечатление это произведет в тот день, когда его завещание станет известно всему миру»9.
Если Жак создает иллюзию того, что смирился с мыслью о своем конце, Карла его болезнь, видимо, погружает в глубокое смятение. Когда состояние здоровья Жака ухудшалось, «Карл предлагал подарить ему машину „Астон Мартен“, если тот наберет десять килограммов… — вспоминает Тома. — Это было безнадежно, это были экстравагантные предложения, но сделанные тем, кто не желал видеть, как умирает его любимый человек»10.
Что еще можно было бы сделать, когда единственная страница его жизни, которую он не смог бы вырвать, вот-вот улетит? Продолжать во что бы то ни стало двигаться вперед. «Это было необходимо. Хотя бы для того, чтобы жизнь Жака продолжалась…»11 — заверяет Диана де Бово-Краон.
