Тайна по имени Лагерфельд полностью

Завтракая по утрам в «Рице» с Виктуар, Карл любил рассказывать секреты. Этот же секрет он, видимо, предпочитал обходить стороной. Чтобы оградить Жака, он хочет, чтобы никто не узнал о том, что тот болен СПИДом. Те из его окружения, кто в курсе, не должны упоминать о его болезни. Нужно продолжать игру. Поэтому случается, что кутюрье на публике упрекает своего спутника в том, что он неважно выглядит. Но Жак все реже и реже появляется рядом с ним. «Карл предпочитал, чтобы Жак оставался в стороне. По двум причинам: во‑первых, потому, что он хотел максимально защитить его и заботиться о нем до конца, что он и сделал. Потом, обаяние мира моды и болезнь несовместимы. Карл […] никогда не хотел превращать его болезнь в спектакль»¹², — резюмирует Тома де Башер.

В конце 1988 года Жака госпитализируют. Кутюрье ничем не выдает своего собственного состояния. Когда журналистка Пепита Дюпон берет у Карла интервью для журнала Paris Match на Университетской улице, она ни о чем не подозревает. «Он был так любезен, что уделил мне много времени в воскресенье. Прощаясь с ним на тротуаре Университетской улицы, я увидела, что его ждет шофер. Он сказал мне: „У меня есть друг, который очень болен и лежит в больнице в Гарш“. Но он не упомянул его имени. Я ответила несколько банально, так, как обычно отвечают: я надеюсь, что он поправится»¹³, — вспоминает она.

Шофер проезжает по Парижу, который стал серым, мрачным. Чтобы противостоять ситуации, рядом с Карлом — женщина. Диана де Бово-Краон ждет его у своего дома. Она садится рядом с ним в «Роллс-Ройс», грустно улыбаясь уголками губ. «Мы „гастролировали“, потому что оба переживали за великого больного, которого любили. Нам было необходимо быть вместе»¹⁴. И тут же добавляет: «Страдание и грусть, которое испытываешь, когда теряешь дорогого тебе человека, это очень личное дело, но время от времени возникает потребность побыть вдвоем. Мы всегда выкручивались, потому что оба не забывали о нем. Это действительно был трагический период, но мы попытались сделать его для Жака по возможности самым счастливым, самым приятным, самым умиротворенным»¹⁵. На фоне сумеречного неба выделяются очертания здания. «Больница была мрачной, врачи были одеты в комбинезоны, словно они работали поблизости от атомной бомбы… Мы входили туда без особых предосторожностей»¹⁶.

Даже сидя у изголовья кровати своего друга, Карл общается с ним смело и сдержанно. Человек, который прекрасно умеет менять маски, возьмет на вооружение свой талант, чтобы до конца уберечь Жака. Диана настаивает:

Как хрупкая надежда на счастье, начинается ремиссия. Тогда Жаку предоставляется возможность на несколько дней приехать к Карлу, в еще один дом недалеко от Парижа, в Ле-Ме-сюр-Сен, которым тот владеет. Там он снова сможет надышаться свежим деревенским воздухом, вдали от испарений своей закрытой палаты. «Это было сложно, но это произошло, — вспоминает Диана. — Я думаю, сначала Жак был очень счастлив. А потом, поскольку он был очень серьезно болен, оказалось, что в больнице он чувствовал себя спокойнее […]» ¹⁸

Жак с бравадой принимает свою судьбу. Когда ему хуже всего, он находит в себе силы организовать еще один волшебный тур для своей матери Армель. Словно обманывая судьбу, устраивает еще один спектакль для своих племянников и племянниц. «Из-за болезни его кожа покрылась пятнами, — рассказывает Тома де Башер. — Его мать почти ежедневно приезжала к нему в больницу, принося с собой раствор под названием „Средство от ушибов аббата Пердрижона“. Она наносила его на пятна, затем сверху наклеивала лейкопластырь… Однажды после ее ухода Жак развлекался, переклеивая пластырь на те места, где пятен не было. На следующий день, когда его мать пришла, она была в восторге. Тогда как он знал, что приговорен»¹⁹.

Жаку де Башер все хуже. В последние дни его близкие не отходят от него, помогая пережить боль. Диана де Бово-Краон, хранящая ему верность, тоже там, до самого конца: «В конце Жака успокаивало то, что он уходит»²⁰. Он умирает в возрасте тридцати восьми лет. Вероятно, ему удалось превратить себя в яркое произведение искусства, за которым в течение восемнадцати лет наблюдал благосклонный взгляд. «В глубине души ему, вероятно, хотелось, чтобы его признавали за талант. Если бы он был жив, я думаю, что в определенный момент он обратил бы свое внимание на что-то другое и посвятил бы свою жизнь творчеству»²¹, — размышляет Ксавье де Башер. Какое слово, какую фразу Карла унес он с собой в могилу 3 сентября 1989 года? Об этом никто не узнает.