Тайна по имени Лагерфельд полностью

Все, кроме Елизаветы, которая, сидя, спокойно продолжает беседу. Зонтик наконец пойман. Все переводят дух, когда государыня с удовольствием устраивает standing ovation, аплодирует, стоя, в знак того, как ей понравилось это мероприятие. Елизавета уезжает. «Я не сомневаюсь в том, что у королевы-матери осталось совершенно особое воспоминание об этом приеме»⁷, — заверяет Бертран дю Виньо. На секунду Карл дрогнул. Он как будто ослеплен хладнокровием девяностолетней королевы: в сущности, это не так уж удивительно. Она пережила воздушные налеты во время войны, и больше ничто ее не пугает.

После смерти своей матери, двадцатью годами раньше, Карл забросил бретонский замок. Ему на смену пришел парижский особняк. Затем другие места, другие квартиры, другие эпохи и коллекции, жизнь между Парижем и Монако отвлекли от него Карла. В большой усадьбе хозяйничают сторожа, супруги Пилар и Рафаэль. Но в глубине души он никогда не расставался со своим изначальным проектом, к которому также приложил руку Жак. Флигель был переделан в огромную библиотеку и гимнастический зал. Карл хотел бы довести эту историю до конца. Возможно, разместить здесь какой-нибудь фонд. Тогда он обращается к архитектору и начинает новые работы с целью пристроить новое крыло и вдвое увеличить жилую площадь. Подготовлены чертежи, даже сделан большой макет соответствующего масштаба.

Несмотря на новый порыв, проект не доведен до конца. Он будет окончательно оставлен. На самом деле он желает совсем иного.

Он говорит, что обожает девяностые годы, годы масштабных сделок, всеобщей коммуникации и вездесущности: «Нужно быть человеком мира. Чувствовать себя на всей земле как дома. Это мне подходит. Даже если я, возможно, мечтал о том, чтобы меня никто не видел, нужно, чтобы тебе верили. Тем хуже, если картинка обманчива»¹. В действительности все происходит несколько по-другому.

Перспективы в эти годы становятся все мрачнее. 22 ноября 1997 года ежедневный новостной выпуск, выходящий в 13.00 на канале France 2, дает в эфир сюжет, посвященный двум модным дизайнерам, вынужденным отчасти приостановить свою деятельность. Это Клод Монтана и Карл Лагерфельд. «100 миллионов франков [более 15 миллионов евро] — убыток за два года при годовом обороте в 40 миллионов франков [6 миллионов евро]. Группа Vendôme, использующая марку Lagerfeld, предпочла закрыть лавочку, и пять десятков сотрудников остались безработными»², — заявляет журналистка Софи Мезель.

Начиная с момента своего создания бренд, носящий имя кутюрье, переходил из рук в руки, попадая к разным владельцам: Морис Бидерманн, Cora-Révillon, Dunhill, затем группа Vendôme. Пока он продолжает переделывать Дом на улице Камбон, приходится констатировать факт: Лагерфельду не удается навязать рынку свою специфику. «Я видела все коллекции прет-а-порте Карла Лагерфельда, — уточняет Жани Саме. — Это было сногсшибательно. Много черных костюмов и белых рубашек, несколько мужественный образ женщины… Вдобавок с ним была пресса. Только дела не клеились, клиенты не шли за ним. Как будто его подавляла Шанель»³.

Был ли он обречен ad vitam aeternam, до скончания века поддерживать такой мощный образ, как Коко Шанель? Лагерфельду отвратительна мысль о том, что он мог бы быть или стать патроном. Олицетворять по-настоящему авторитетную фигуру. Ему необходимо воспринимать себя как абсолютно свободного дизайнера. По его мнению, за провал несут ответственность владельцы марки KL.

Тогда он освобождается от группы, с которой не ладит, и возвращает себе свое имя. «Хорошо, я снова берусь за дело, и я сам буду вести дела с другими компаньонами в Монте-Карло, потому что я, в конце концов, уже шестнадцать лет гражданин Монако»⁵.