Она отвечает ему в том же духе: «Ты думаешь, что твой катоган не поместится во фригийский колпак?»11 Реплика в стиле Арлетти12 окончательно закрепляет развод, контракт расторгнут. «Если она должна будет участвовать в дефиле, она будет участвовать. Но я больше не намерен работать с ней. Все просто: она меня больше не вдохновляет»13.
За ней последует череда новых муз. Карл снова останется покинутым, и история начнется сначала. Во всяком случае, для Инес страница перевернута: «Это я ее сделал. Без меня она продолжала бы, как другие, бегать по фотосессиям с портфолио под мышкой. Она очень красива, но не фотогенична. Теперь все ищут более сексапильных манекенщиц. Студии заполнены забавными и очаровательными девушками»14. И снова он не обернется назад.
Уличный шум стихает. Гости затаив дыхание проникают в особняк на Университетской улице. Их вдруг уносит на двести лет назад. Не хватает только костюмов и экипажей той эпохи. Двор, огромный вход, лестничная клетка, анфилада комнат… «Это бывало довольно редко. Как известно, в Париже много особняков. Одни отданы под министерства, другие обставлены в более или менее подходящем, даже агрессивном стиле, но у Карла все было идеально. Сочетание очень пышного декора с красивыми предметами и красивой мебелью»1, — комментирует Бертран дю Виньо.
Сегодня вечером Лагерфельд устраивает прием у себя дома. Кажется, он любит роскошные ужины, где все высшее парижское общество собирается за огромными, великолепно убранными столами, за тысячу верст от эстетики поп-культуры середины 80-х годов. В темном костюме, купленном вместе с Жаком в Милане у Карачени, он носит галстук и рубашку в полоску.
Перед ужином кутюрье дарит своим друзьям книги. «Он старался, чтобы все разделили его любовь к XVIII столетию. Он подарил мне книгу о торговцах галантереей, написанную Каролиной Сарджентсон, сотрудницей английского музея, и сборник романов мадам Риккобони, актрисы и писательницы»2, — вспоминает Даниэль Алькуф. Стол накрыт. Белая скатерть, хрустальные бокалы, столовое серебро. Карл не забыл о букетах цветов и разрисовал середину стола. Слева — его подруга Анна Пьяджи. Напротив — Жак де Башер. Вокруг них — цвет общества, влиятельные люди из круга избранных: редакторы, журналисты, фотографы, имеющие отношение к моде. Опершись локтем о стол, приложив указательный палец к подбородку, Карл застыл в неподвижной позе, как будто унесся далеко отсюда. Бертран дю Виньо полагает, что «были моменты, когда он, должно быть, говорил себе: „Меня окружает XVIII век, люди вокруг меня принимают эту игру. Я — персонаж с картины. И может быть, даже король Фридрих II с картины Менцеля“»3.
«При свете свечей, отражающихся в высоких зеркалах, слышится шушуканье. Через открытую дверь можно видеть другие комнаты, в данный момент погруженные в темноту. В одной из них хранится та самая знаменитая картина. Она не повешена на стену. Она стоит на полу. Эта картина, копия исчезнувшей, безусловно, была личным талисманом. Она вдохновляла его не как произведение искусства и всегда занимала в доме очень скромное место»4, — заявляет Патрик Уркад. Любимой картине, источнику вдохновения целой жизни, никогда не довелось попасть в опалу. Но сама жизнь превзошла ее свершениями, которые склоняют на все лады.
Страсть кутюрье к эпохе Просвещения приводит к тому, что он принимает участие в финансировании реставрации французского культурного наследия. Иногда по вечерам он собирает в своей гостиной круг посвященных, специалистов по той эпохе. Среди них Бертран дю Виньо: «Благодаря щедрости Карла и инициативности Лоры де Бово-Краон мы учредили премию за реставрацию частных памятников в рамках ассоциации „Историческое жилище“, которую в то время возглавлял Анри-Франсуа де Бретей. Мы рассматривали замки, способные претендовать на щедрость Карла. Проводилось голосование по дому, проект реставрации которого казался нам самым неоспоримым»5. Занавеси закрыты. Досье кандидатов при свете свечей в тишине переходят из рук в руки. Мальчик, который в то время, когда свирепствовала война, придумал идеальный, состоящий из королей и принцесс мир, не изменился. Он всегда восседает среди статистов, принимающих условия его игры.
«Мы попадали в атмосферу картины Менцеля, — вспоминает Даниэль Алькуф. — Я думаю, это то, чего ему хотелось, и мы охотно ему подыгрывали»6.
Но скоро игре придется столкнуться с другими душевными ранами, которые нанесет реальная жизнь.
