Тайна по имени Лагерфельд полностью

В следующем году его бренд возрождается. Теперь он называется Lagerfeld Gallery, и у него свой бутик на улице Сены, в сердце Левого берега, в Париже. Здесь он продает и приоткрывает свою вселенную, здесь он демонстрирует свой вкус и свою независимость, предлагая все подряд — одежду, предметы интерьера, книги. Но проблема все та же — желает ли кутюрье в глубине души выставлять напоказ и использовать свое имя? «Людям он был известен только как креативный директор Chanel и Fendi, — поясняет Венсан Дарре. — Это больше походило на обязанность, чем на выбор. Когда он делал примерки, то заезжал сначала в Chanel, затем в Chloé и, наконец, стал находить это вульгарным. Во всяком случае, он не любил принимать себя всерьез. C гораздо большим удовольствием он работал на другие Дома»⁶. Придется подождать, пока пройдет еще несколько лет, прежде чем его образ станет восприниматься как независимый и обеспечит успех бренда.

Вдобавок к этим трудностям в том же году группа Vendôme разрывает его контракт с Chloé. Теперь его место занимает Стелла, двадцатипятилетняя дочь Пола Маккартни.

Расставаниям как с близкими, так и с коллегами не видно конца, и они, видимо, угнетают его. «Карл больше не выходил в свет. Как обычно, он устраивал у себя дома фотосессии, всегда в одной и той же компании работяг, которые заканчивались поздно вечером»⁷, — вспоминает Венсан Дарре. Он маскирует свою полноту, используя целый арсенал прикрытий: очки, веер и все более и более свободную одежду — черные водолазки и темные костюмы. «Я стал одеваться в Matsuda, Comme des garçons и Yohji Yamamoto. От размера small [маленького] я перешел к среднему, от среднего — к большому, затем к XL»⁸.

И вновь этот шаткий мир обретает смысл, когда он обращается к книгам. Французская поэтесса Катрин Поцци, которую он почитает, была любовницей Поля Валери и после разрыва с ним страдала от глубокого одиночества. Одно из ее стихотворений, вероятно, перекликается с переживаниями кутюрье: «Сердце покинуло мою жизнь»⁹. Жака больше нет, и его отсутствие по-прежнему ощутимо. Карлу очень нравится еще одна фраза, он часто будет ее цитировать. Она вторит стихам Поцци:

Лагерфельд больше, чем когда-либо, погружается в работу. Он то рисует, то устраивает дефиле, то безудержно занимается фотографией, словно залечивая шрам, ставший от этого почти невидимым. Его волосы побелели, но он не красит их. Он предпочитает акцентировать седину, припудривая волосы тальком. Идти вперед с гордо поднятой головой. Перечеркнуть прошлое.

Он расстается со своей немецкой виллой, купленной после смерти Жака, спустя семь лет упорной работы над ней. Она была построена в двадцатых годах в квартале его детства, на холме, в Бланкенезе, и чем-то напоминала греческий храм. Вилла с атриумом и колоннами на фасаде, в которую попадали, поднимаясь по огромной лестнице, опоясанная высокой стеной и окруженная деревьями, позволяла ему, будучи никому не видимым, смотреть на суда, плывущие по Эльбе. Он вспоминал шумы и запахи, хорошо знакомые маленькому мальчику, который был так уверен в своем будущем. В одиночестве шел он вниз, в чайный салон, писать письма.

Он назвал ее виллой «Жако» в честь Жака. Она была не просто мавзолеем и памятью об общем проекте, это была последняя попытка примерить на себя другую эпоху, примирение со своей страной и ее историей. Заимствуя у Дармштадтской школы и находясь под влиянием таких архитекторов, как Пауль Бруно и Рихард Римершмид, он не только очередной раз воссоздал столь любимую им исчезнувшую атмосферу периода между двумя мировыми войнами, но даже убранство, в котором жили его родители и в окружении которого он родился. По его распоряжению были повешены длинные прозрачные занавеси, однообразно украшавшие окна его первого жилища. На мебель фирмы Mitteleuropa рядом с портретом Жака он поставил портреты Отто и Элизабет. Он мог бы выкупить семейный дом или усадьбу в Бад-Брамштадте, но и то и другое исчезло.

Эта попытка вернуться в прошлое была, очевидно, нелегка, потому что он провел в этом доме всего несколько ночей. Он рассказывает¹¹, что однажды вечером узнал голоса своих родителей, унесенные ветром, и гудки пароходов за тюлевыми занавесками. Под внушительной венской люстрой, висевшей в гостиной, он вдруг ощутил ход времени. Как забыть войну? Только фотография могла навсегда запечатлеть эту попытку вновь обрести мечту, которая, как теперь он знал, была окончательно утеряна. Итак, прежде чем покинуть его, он обессмертил этот дом, сделав множество снимков. Чувствовал ли он себя вечно виноватым за свою страну? Во всяком случае, примирение было невозможно. Покидая виллу «Жако», он навсегда прощался с Германией и, вероятно, с возможностью когда-нибудь испить свою печаль до конца.