21 июня 1999 года он расстается с Гран-Шан и двадцатью пятью годами, посвященными тому, чтобы осуществить свои детские мечты.
Он также продает свою парижскую обстановку. На улице Матиньон, в Париже, в девяти салонах аукционного дома
Особняк на Университетской улице очень изменился. Карл убрал из комнат старинную мебель, красный дамаст, пушистые ковры. Отныне ему достаточно стола, стула и канапе. Строгий, жизненно необходимый минимум. Высокие белые стены облагораживают пространство. Теперь с его губ сходят лишь великие имена современного дизайна: Филипп Старк, братья Буруллек, Марк Ньюсон. Он ненавидит ношу, которая тянула его в прошлое. Парадигма вырисовывается как новая коллекция, еще более радикальным образом, чем обычно. Он не только расстается со старыми камнями Гран-Шан и парижским декором в стиле эпохи Просвещения, он также отсеивает свои знакомства, свидетелей того времени, о котором он предпочитает забыть.
Карлу не нравится образ, который он видит в своем зеркале. «Я подумал: „Ах нет, я больше не хочу быть похожим на этого дедулю“»1. Он сам себе судья и сам отчитывает себя. «Если ты хочешь продолжать делать то, что делаешь, тебе нужен новый имидж. Времена изменились, и в твоих интересах тоже поменяться, прежде чем ты превратишься в свою неудачную копию. Итак, больше не щади себя и садись на диету. Ты хочешь носить одежду, которая у тебя перед глазами, но в теперешнем виде эти вещи совершенно не будут смотреться на тебе»2. Франсис Вебер вспоминает это щекотливое высказывание: «Карл очень поправился и страдал от этого, его неуемное кокетство от этого страдало. Это кокетство объяснялось своего рода тревожностью, но также чувством собственного достоинства. Он хотел выглядеть презентабельно во что бы то ни стало»3.
Встреча назначена на бульваре Фландрен, неподалеку от ворот Дофина, в 16-м округе Парижа. Гомеопат, фитотерапевт и диетолог Жан-Клод Удре принимает великого кутюрье в своем белом кабинете, заполненном произведениями искусства. В деревянном книжном шкафу в английском стиле ровными рядами стоят специализированные издания в кожаных переплетах. Почетное место посередине комнаты занимает белое кресло. Карл садится напротив врача с пышными, завивающимися на концах темными усами. Первое общение проходит весело. «Он сказал мне: „Здравствуйте, доктор, я был пациентом вашего предшественника“. Я ответил: „Да, конечно. Впрочем, ваша медицинская карта сохранилась“»4, — рассказывает доктор Удре. Затем Карл Лагерфельд внимательно смотрит на него сквозь темные очки и спрашивает, знает ли он, с кем имеет дело. «Мне стало немного стыдно, на самом деле я путал его с другим человеком, который шил одежду, — признается психотерапевт. — Тогда я говорю ему: „Послушайте, я знаю, что вы — великий кутюрье, но я, по существу, вас не знаю…“»5. Тем не менее Карл не обескуражен и не разочарован. Он не спеша все объясняет врачу. «[…] Он начал мне рассказывать о своей юности, — вспоминает Удре. — Сказал, что родился в Северной Германии, что его мать была человеком интересным, с богатым воображением, но одновременно была очень строгой и в детстве обращалась с ним как со взрослым. Потом рассказал мне, почему приехал в Париж… По истечении получаса он спросил меня: „А вы, кто вы такой?“ Тогда я сделал то же самое, я минут десять рассказывал ему о своей жизни»6. Карл Лагерфельд прерывает встречу. Он желает подумать, прежде чем принять решение. Врач удивлен этим визитом, похожим скорее на дружескую беседу, чем на консультацию. «Умный, опытный, а значит, недоверчивый. Он понимал, что необходимо взаимное расположение и доверие к человеку, которому, возможно, придется лечить его»7, — объясняет Жан-Клод Удре.
