И казалось, что вот она достойная жизнь. О которой не стыдно и мечтать. В самом деле что может быть лучше, чем судьба героя, который защищает не только родную землю, но и бьёт злодеев и в иных краях?
Наивной она была. Не понимала, что вояк, не успевших стать героями, мир знавал намного больше, нежели тех, кто прославился в веках. Сколько полегло в земле после первого же боя с чудищами? Сколько умерло в плену, в застенках у врага да вовсе на чужой стороне?! И сколько стало героями не по собственной воле, а потому что просто больше некому было защитить родную землю и близких?
О тех, кто не умел держать в руках ни меча, ни лука, ни булавы, не знал тайных лесных троп, но полез противостоять большой беде, история и вовсе умалчивает. Чего говорить-то про них? Дураки и есть. И кровь их дураковая зря только в землю проливалась. И плоть их зря сгнивала в лесах да болотах, и только ветер гулял в пустых черепах да белых клетках из рёбер.
Однако же в сказках именно дуракам порой везло так, как богатырям и не снилось. И только на это сейчас у Яринки была надежда. Ну и немного – на помощь лесного царства.
Бор вокруг был живым. Она шла, и пространство менялось вокруг. То и дело из зеленовато-молочного тумана показывались ветви старых сухих осин да тополей, качали ей вслед, будто желая удачи. А замрёшь на краткий миг – и на морщинистой коре ближайшего дерева вдруг проступало стариковское лицо с глазами, что смотрели на неё с тоской и печалью.
Нынешним днём больше некому было защитить лес от колдуна-захребетника, ступившего в чащу в нелёгкую годину и теперь державшего в страхе даже существ, которых люди не зря звали нечистью. Только ей, Яринке. Да двум-трём десяткам дружинников дядьки Бориса, чей сын, искалеченный и едва живой, томился у поганого Твардоша в подземелье. Справятся ли?..
Яринка сжимала кулаки, чтобы ногти впивались в ладони и боль помогала хоть ненадолго отогнать трусливые мысли. Нельзя сейчас думать ни о Даре, которого, может, уже нет в живых, ни о бабке с дедом, которые и сами умрут от горя, если с непутёвыми внучками случится беда.
«Я придумаю, как открыть ворота дружине», – думала она, шагая вперёд. Секач рысил по левую сторону, то и дело ломая тушей встречные мелкие кустики. Он так же, как и Яринка, не замечал препятствий. Потому что тоже любил Дара – как мог, по-звериному. И не хотел, чтобы его то ли хозяин, то ли друг сгинул в лапах колдуна.
Михрютка вихрем вился по тропе на три шага впереди – колдовал, открывая человеку заветные пути-дорожки. Сделаешь шаг – и прошёл версту, сделал второй – и добрался в самую глухомань. Только лешие да их помощники из дивного потустороннего царства так умели.
Но в первый раз за долгие годы Михрютка вёл человека в чащу не смеха ради, чтобы тот плутал, пока не лишится сил, а для всеобщего блага. И делал это на совесть. Яринка даже не запыхалась и не устала, пока они искали в заповедных уголках кочедыжник – и нашли его, раза в три мясистее и зеленее, чем тот, что рос на опушке около Листвянки. И пока набирали в заговоренный сосуд ключевую воду из встреченного на пути родника – жаль, никак не напиться впрок. У колдуна нельзя брать ни пищу, ни воду, Яринка накрепко это запомнила.
Шапка у моховика оказалась волшебной – под неё уместился и запас воды, и бабкин нож, и горстка листьев, а ещё юбки и рубаха, в которых она заявилась в лес. И будто канули в бездну, даже ало-крапчатая ткань не натянулась.
Раздеваться донага было страшнее всего, а уж соглашаться за замену, которую предлагал Пенёк, и вовсе стыдно. Но Яринка молчала, стискивая зубы, пока творилась над ней тайная лесная ворожба.
Ничего. Колдун же пообещал, что не обидит её. А лешаки, глядишь, и вступятся по необходимости. Твардош не отменил старого условия, хоть и сделал всё, чтобы отчаянные девки больше не повторили подвиг самой первой невесты, вырвавшей заколдованного жениха из его лап.
Но всё равно поджилки затряслись, как студень на хлебосольном столе, едва моховик негромко пискнул.
– Пришли.
И тут же исчез, словно растворился в траве. Одновременно с этим Яринка почуяла, как нечто маленькое взбирается по правой ноге, цепляясь за талию, подтягивается выше и усаживается на плечо.
– Я с тобой, хозяюшка, – шепнул он в самое ухо. – Никто, кроме тебя, меня не почует, пока сам не откроюсь.
Секач же осторожно потёрся о левое колено и хрюкнул, тоже будто напоминая, что рядом. Яринка вздохнула и ласково почесала его за ухом.
– Ты уж потерпи, хрюнечка, я постараюсь долго тебя не мучить.
Высоченные сосны, стоявшие вдоль тропки, внезапно расступились в стороны, и перед ними открылось огромное подворье, огороженное частоколом высотой в два человеческих роста. Не стояло бы оно в низине – и не разглядеть, что там внутри.
А посмотреть было на что. Такого размаха небось и в городище у богатеев не сыскать!
Яринка знала, как должны выглядеть иноземные замки, по описаниям дядьки Бориса: хоромы в несколько ярусов, с башенками, толстыми каменными стенами. Крыши покатые, золочёные, грозно тянутся высокими шпилями к небу.
