Варька оглянулась по сторонам. Воины притихли, настороженно наблюдая за гостями. В воздухе разливалась почти осязаемая тревога, несмотря на весело потрескивавший костёр и густые, сладкие ароматы разваренного ячменя с мёдом, щекотавшие ноздри.
Телега же и вовсе начала потихоньку заволакиваться туманом, едва видимым глазу, – Пенёк переживал больше всех.
– От сына вашего, дядь Борис. Он проклят и в плену у колдуна, обращён в чудище, в наших краях служит заместо лешего. Яринка в логово к колдуну пошла, его спасать. Иначе до утра не доживёт…
Воевода взглянул на неё уже с нехорошим прищуром. Варька испугалась: неужто решил, что она над его горем насмехается?
Нет, тут рассказами не поможешь. Надо показывать. Она обернулась и позвала.
– Пенёк, выходи! Не бойся, тут все свои!
И торопливо зашептала, поднявшись на цыпочки и прильнув к дядькиной груди.
– Это тоже лешак из числа украденных детей, мы его выманили из чащи. Не пугайте его, а то он всё здесь вверх тормашками поставит. Предложите ему хлебушка или ещё чего вкусного, он изголодался по человеческой пище.
Пенёк высунул нос из-за облучка. Растерянно взглянул на Ваньку, затем настороженно – на остальных. В нечёсаных патлах торчала сухая солома. Глаза блестели, как у дикого кота, но даже с расстояния в полтора десятка аршин было видно, что они разного цвета.
Дядька Борис молча уставился на лешака, а тот – на него. Кадык у воеводы на шее дёрнулся раз, другой, будто он что-то силился сказать, но не мог. Вместо этого шумно задышал, хватая воздух перекошенным ртом.
– Ольг, – хриплым голосом окликнул он, не сводя взгляда с Пенька. – Бегом в шатёр, растолкай лиса. Тащи его сюда хоть за шкирку, хоть за ногу.
Чернявый молодчик, который зубоскалил с товарищем насчёт коров и девок, опрометью кинулся куда-то за спины вояк.
– Здравия тебе, паренёк, – вдруг непривычно ровным голосом сказал дядька Борис. Будто к недалёкому или вовсе умалишённому обращался. – Хлебушка хочешь? Или пряничка медового? Сей же час велю подать.
Лешак тут же ощерился, становясь ещё больше похожим на неприрученного зверька.
– Какой я тебе паренёк, мне двадцать третья зима минула! Или на старости лет зрением ослаб? Или думаешь, раз я мелким уродился, можно меня оскорблять почём зря?
Варька едва язык себе не прикусила. Пенёк не иначе как совсем рассудка лишился, в таком тоне с княжьим человеком говорить, едва ли не с первым после правителя!
А дядька Борис ничего, только заулыбался ещё пуще, ещё ласковее. А сам потихонечку начал подгребать ближе, протягивая руки ладонями вперёд.
– Да вот стал подслеповат, ты прав. Думаю, надо поближе подойти, посмотреть на тебя… Не бойся, дитятко, не обижу. Пряничка хочешь?
– Иди ты с пряничками своими! – Пенёк нырнул назад в телегу, только глаза по медному пятаку сверкали испуганно и сердито. – Или думаешь, я вчерашний и не знаю, зачем здоровые мужики к парням с угощениями сладкими лезут? Варвара, ты мне говорила, дружина у князя Мирослава сплошняком хорошая, порядочная, а воевода лучше всех… А они вона какие!
По толпе вояк пронёсся недовольный гул – за подобные намёки в дружине били морды, причём сразу и без лишних слов. Но воевода велел им заткнуться одним движением руки. Сам же взглянул на ощетинившегося Пенька с непонятными Варьке горечью и обидой.
– Ремня бы тебе всыпать, засранцу, за подобные думки. Я к тебе с добром, а ты…
Что хотел ответить Пенёк, уже никто не узнал. Дружинники расступились, и к телеге выкатился, позёвывая, богато одетый степняк. Возраста – чуть младше воеводы, сам ростом пониже, плечами пожиже. Круглое лицо по низу опушала жёсткая, но реденькая бородёнка. На чёрных с сединой волосах сидела узорчатая парчовая шапка, шитая золотыми нитями и подбитая собольим мехом. На плечах – кафтан дивной красоты: вроде бы здешнего покроя, но от золотых и зелёных цветов, густо разбросанных по ткани, рябило в глазах. А вот портки были странные – широкие, перехваченные шнурками у самого сапожного голенища, отчего басурманин напоминал петуха из бабкиного курятника. Сам от сытости аж переливается, краше грудки и перьевых штанов и во всей Листвянке не найти. А ниже колена – голые ноги с острыми шпорами.
– Ну шьто ты орёш-шь, ворон старый, доброму человеку спать мешаешь! – сердито залопотал он, всплёскивая руками. – Думал – поеду с вами, от важных дел отдохну, от бабьих причитаний! Дома некуда от их визга спастись бедному Бузулеку, то шелков им купи, то усьмы, то бус заморских, голову на подушку преклонить не дают, и здесь то же самое…
– Цыц, морда лисья, – перебил его воевода. – Сюда смотри. И не вздумай ручищами махать, чай, не пугало огородное.
Пенёк растерянно переводил взгляд с одного на другого, а затем на всякий случай ссутулился, втиснув голову в плечи. А басурманин замер, раскрыв рот. И Варька едва не ахнула, раньше Пенька увидев то, на что сразу не обратила внимания.
Глаза у Бузулека тоже были разными, один – цвета неба, другой – цвета осенней земли, напитанной дождями. И такими же узкими. Он моргнул раз, другой…
