…И с криком, больше походившим на вопль подстреленной хищной птицы, кинулся к телеге.
Пенёк от неожиданности напрочь забыл, что он тут грозный лешак и может обратить всех присутствующих во что-нибудь деревянное и ветвистое. Вместо этого вскочил на ноги, попятился, но споткнулся о котомку под ногами и рухнул через край повозки прямо в раскрытые объятия дядьки Бориса.
– Держи, удерёт! – рявкнул он, стискивая заоравшего юнца.
Дружинники во главе с Бузулеком кинулись к ним. Варьку оттолкнули, и она едва не упала, успев только заметить, что около телеги образовалась куча-мала из навалившихся тел.
А дальше по глазам полыхнуло уже привычное зеленоватое зарево. Мужики заорали, Варя зажмурилась, развернулась стремительно и ткнулась носом в мягкий ворот знакомой рубахи. Той, которую сама же всю зиму и расшивала обережными узорами.
Ванька обнял её крепко, но при этом бережно, не стискивая, а прижимая к груди, как величайшую драгоценность. И пусть он был почти вполовину её худее, да и ростом не особо велик в сравнении с княжьими соколами – всё равно у Варьки словно крылья за спиной выросли.
В ушах стояли крики и вопли, всхлипывания Пенька, лопотание Бузулека, от волнения мешавшего в речи местные и басурманские слова. Испуганно ржали лошади, стоявшие ближе к реке, и им тоненько вторил жеребчик лавочника.
А Варя всё стояла и стояла, уткнувшись Ваньке в грудь, – и отчего-то не могла надышаться ароматом домотканого полотна, выполосканного в полынной воде. И мягким, едва ощутимым запахом его тела – не вперемешку с потом и железом, как у здешних дружинников. Нет, от Ваньки шёл дух вот только испечённого хлеба и тёплой шерсти, вроде бы собачьей. Совершенно не противный.
«Замуж надо выходить не за ликом красивого, а за того, кто тебе пахнет хорошо, – наставляла в своё время их с Яринкой старая Агафья. – Вам ведь потом одну койку делить много лет».
И только сейчас Варя поняла, что имела в виду бабка. Дух, шедший от Ваньки, ей ну очень нравился! Так бы и стояла, пряча нос в складках рубахи. Пытаясь скрыться от враждебного мира, наполненного чужеродным колдовством, проклятиями, болью – своей и чужой, переживаниями за сестру, за бабку с дедом и за деревенских (хоть и сволочи, и едва Яринку камнями не забили, так со страху же), а теперь ещё и запахами костра, железа и содержимого чужого желудка.
– Пенёк… блюёт, – тихо шепнул ей на ухо Ванька. – Не смотри.
Варька, конечно же, посмотрела. Лешак стоял на четвереньках, поддерживаемый под впалое брюхо и степняком, и воеводой сразу с двух сторон, и изрыгал из себя с такой охоткой сожранный хлеб с пирогами вперемешку с масляно-чёрной, дымящейся жижой. И разило от неё ядом, горько до тошноты.
– Это проклятие так выходит? – испуганно охнула Варя.
– Не знаю, – отозвался Ванька, с огорчённым вздохом убирая руки с её плеч. – Спросим потом, как оклемается.
Пенёк наконец опорожнил живот, со стоном выпрямился, а затем рухнул без сил в объятия Бузулека, стоявшего рядом на коленях.
А дядька Борис поднял запавшие глаза на Варьку, и она вдруг поняла, как же он устал. И как ему сейчас было радостно и при этом невыносимо больно. Но воевода сдержал чувства, лишь скривился, с трудом приподнимаясь на ноги. И ещё дышал тяжело. Похоже, нынешние переживания, если и не подкосили могучего вояку насовсем, то сняли с его души изрядный кусок брони, которую он годами с таким трудом наращивал.
Поэтому Варька снова к нему шагнула и порывисто обняла, и впрямь как близкого родича. Наплевав, что подумают остальные дружинники. И сам дядька Борис не отшатнулся, прижал её к себе.
– Маленькая моя, – голос его дрогнул. – Где ж вы нашли их… обоих? Наших мальчишек?
И кивнул на Бузулека, так и державшего Пенька за плечи. Седой степняк молча трясся, словно в лихорадке, и жиденькая его бородка была мокрой от слёз.
– Это Козимай, его старший. Тоже в своё время пропал, да прямо из городища, когда с отцом в гости приезжали. Думали, снова из-за этого война начнётся, но Бузулек поверил, что мы не виноваты. Ведь и у меня тремя зимами ранее…
И не договорил. Стиснул зубы, да так, что на лице заиграли желваки.
«Значит, колдун везде детей воровал, не только в чаще да по окрестным деревням, – сообразила Варька. – И знали бы мы об этом раньше – не стали бы подозревать лешего и прочую нечисть. Не-е-ет, тут ежели и подлость, то только человеческая».
– Это Яринка вашего сына нашла, дядь Борис, – шепнула она, решив пока не рассказывать про их брачную клятву. – А сегодня он Листвянку от набега спас, за что его колдун наказал, у которого они в рабстве… Твардошем негодяя звать, слышали же?
– Твардош?! – и воевода выбранился, да так грязно, что на него оглянулись все. Даже Пенёк с Бузулеком подняли головы. – Лис, ты слышал? У Твардоша они всё это время были. Говорил же он нам, что отомстит, когда мы его чуть не вздёрнули на воротах за того дитёнка несчастного!
