– Не вышло, мой дорогой? Так кто же из нас оказался хитрее? Теперь я спокоен… Уже ничто не омрачит правление моего сына. – И вскоре умер, не пожелав даже в смерти выпускать из рук голову врага.
ПОСЛЕ КОНЧИНЫ ФЕОФИЛА ВИЗАНТИЯ ЗАТАИЛАСЬ. РОМЕИ ОЖИДАЛИ В ГОСУДАРСТВЕ ЗНАЧИТЕЛЬНЫХ ПОТРЯСЕНИЙ. Никто не знал, куда они могут привести и как они отразятся на гражданах империи. Во дворце назревало что-то серьезное. Слишком разными были царствующие супруги. Басилевс Феофил воспринимал всякое изображение святых как идолопоклонничество, а Феодора, выросшая в обстановке иконопочитания, была ему в этом полной противоположностью.
С воцарением басилиссы[15] Феодоры во дворце появилась тайная жизнь – иконопочитание, – в которую включалось все большее количество сановников и священников. Императрица с раннего возраста воспитывала детей в почитании икон, о чем во дворце знали все приближенные, за исключением императора (а может, он просто не желал замечать очевидного, уж слишком обожал супругу), а потому, когда басилевса не стало, никто уже более не сомневался в том, что политика византийского двора поменяется на противоположную.
Почитатели икон торжествовали победу. Особенно радовалась обновлениям Феоктиста, мать императрицы, расставившая иконы во дворцовой церкви на следующий день после погребения Феофила. Дворцовые сановники полагали, что дальше будет еще хуже, начнут преследовать иконоборцев, искренне считавших, что все зло идет от намалеванных фигур. На улицах уже раздавались призывы распять самых непримиримых на крестах.
Появление императрицы в храме Святой Софии через три месяца после похорон мужа выглядело неожиданным для всех. Государыня в сопровождении патриарха Иоанна VII Грамматика и ближайших вельмож прошлась вдоль стен храма, надеясь отыскать хотя бы один-единственный рисунок. Одна чернота! Без икон, фресок (красивых одежд церкви) собор выглядел оскверненным и безобразным. Там, где прежде размещались жития святых, были намалеваны огромные черные кресты, напоминавшие погребальные. У одного места, с правой стороны от парадной двери, где стояло несколько лампадок и множество свечей, Феодора остановилась.
– Что здесь было? – спросила она у патриарха.
– Константинопольская икона Божьей Матери, писанная богомазом Лукианом.
– Лукианом? Тем самым?
– Да.
– А почему константинопольская?
– Так ее прозвал народ.
– Где она сейчас?
– Я не знаю. Ее вывезли из храма тайно. О дальнейшей ее судьбе ничего не известно.
– Если бы она осталась в соборе, что бы с ней стало?
За день до своей кончины Феофил взял с императрицы клятву, что она никоим образом не пошатнет позиции патриарха Иоанна.
Епископ Константинопольский чувствовал, что с каждым днем он все более теряет свое влияние на паству, группировавшуюся вокруг пресвитера Мефодия, ярого иконопочитателя, отсидевшего в тюрьме в городе Акрите за свои убеждения при императоре Михаиле. При регентстве императрицы Феодоры пресвитера Мефодия помиловали и с торжеством приняли при дворе. Паства видела его новым патриархом вместо лишенного милости Иоанна Грамматика.
Глядя в красивое лицо императрицы, не утратившее своего очарования даже после рождения семерых детей, Иоанн задавался вопросом: «Как долго ему быть главой Церкви? И быть ли ему вообще?» Возможно, что его отравят в духе византийских традиций, а позже похоронят с большими почестями? Или убьют кинжалом где-нибудь из-за угла?
Теперь, как никогда отчетливо, патриарх Иоанн осознавал, что клятва императрицы у смертного одра своего мужа ровным счетом ничего не стоит – до последней частички своего тела он находится в руках волевой и несгибаемой женщины с миловидным кукольным личиком.
Императрица терпеливо ожидала ответа, надеясь услышать правду.
– Ее постигла бы печальная судьба… Икона была бы уничтожена, как и множество других, что находились на тот момент в храме, – безо всякого сожаления произнес патриарх.
– Я все поняла. Эта икона была самой почитаемой не только в храме, но и во всей Римской империи, не так ли?
– Именно так, августа[16].
– Где может быть эта икона?
– Этого не знает никто. Икона исчезла буквально за день до того, как в храм вошли иконоборцы.
– Хочу, чтобы икона вернулась на прежнее место, – строго пожелала Феодора. Повернувшись к брату Петрону, сумевшему сделать в византийском дворце блестящую карьеру и имевшему большое влияние, приказала: – Ты должен разыскать икону и вернуть ее на место!
Склонив голову перед сестрой, Петрон смиренно отвечал:
– Сделаю все возможное, моя басилисса.
– Ограничивать в средствах тебя не стану. Как только отыщешь икону, привези ее тотчас в Константинополь.
– Слушаюсь, августа.
– А теперь, Феоктист, проводи меня во дворец. Я обещала дочерям прийти пораньше, – повернулась она к логофету[17], стоявшему рядом.
