Щедро сыпанула одну горсть проса, потом другую. Яростно и наперегонки птицы сбегались на угощение, стараясь не опоздать на пир. Особенно преуспевала белая крупная курица с темно-серыми перьями по бокам, отличавшаяся немереным аппетитом.
– Матушка, мне опять приснилась Богородица, просила, чтобы ты к архиепископу сходила и обо всем ему рассказала.
– Опять ты, Матрона, за свое, – недовольно произнесла мать, продолжая сыпать просо. – Вечно что-нибудь выдумываешь! А в следующий раз что тебе приснится?
– Матушка, следующего раза может и не быть… Если ты не пойдешь к воеводе и не расскажешь про Богородицу, тогда я умру! – выкрикнула Матрона, заставив мать обернуться. На Матрону глянули глаза, полные ужаса. Ефросинья до сих пор не отошла от смерти грудного сына и была уверена, что смерть дочери она просто не переживет.
– Да что ты такое говоришь, Матрона? Как у тебя язык повернулся такое матери произнести?! Как же мне жить дальше, если тебя не будет?
– Это не я сказала, матушка, – совсем тихо произнесла Матрона, как-то вдруг разом повзрослевшая, – так Богородица молвила.
Ефросинья отставила миску с зерном в сторону, потеряв к квохчущим курам всякий интерес, и спросила серьезно:
– Что еще она сказала?
– Если я не передам ее слова, то она явится кому-то другому, а я заболею и помру в мучениях.
– Господи боже ты мой! – в растерянности всплеснула женщина руками, не представляя, как следует относиться к словам дочери. Не мог ребенок такое выдумать, да и зачем ей это. – Что еще ты видела?
– От ее головы и от платья сияние яркое исходило. Оно было то желтым и таким прекрасным, что на него хотелось смотреть очень долго, а то вдруг становилось красным, как огонь. Вот тогда становилось особенно страшно. Мне казалось, что Богородица меня сожжет… Там, во сне. Я боюсь ее гнева!
Позабытые куры беспокойно топтались во дворе, рассчитывая на очередную порцию угощения. Сейчас было не до них. В глазах матери застыла тревога за малое дитя, искавшее утешения. Младшенький ребеночек умер, теперь она боялась потерять и старшую. Глянув на зареванное лицо дочери, тотчас отринула последние сомнения. Ну конечно же, все сказанное дочерью было правдой, как может быть иначе!
Присев на табурет, Ефросинья прижала Матрону к себе, почувствовав на своих щеках горячие слезы девочки.
– Не переживай, дочка, все образуется. Она на тебя больше не прогневается, обещаю.
Распрямившись, Ефросинья подхватила с плетня легкий тулупчик и, взяв дочь за руку, проговорила:
– Пойдем к воеводам, расскажешь, как все было.
– Куда вы собрались? – удивленно спросил подошедший Данила. – Вечер уже скоро.
– Мы скоро вернемся, – твердо произнесла Ефросинья.
– И что ты будешь делать с этими бабами? – неодобрительно покачал головой Данила, ставя на горячую печь чугунок с остывшей кашей.
ЗА КАМЕННЫМИ СТЕНАМИ КРЕМЛЯ БЫЛО МНОГОЛЮДНО, ВОВСЮ КИПЕЛА РАБОТА. ВМЕСТО ДЕРЕВЯННЫХ ПОСТРОЕК, ОБРАТИВШИХСЯ В ПЕПЕЛ, СТАВИЛИСЬ КАМЕННЫЕ: мастеровые рыли ямы для фундамента, подвозили на подводах кирпичи, в больших холщовых мешках доставляли цемянку. Каменщики, прибывшие из Пскова для строительства града, уверенно распоряжались работами: замеряли вырытые котлованы, критическим взглядом осматривали привезенные кирпичи, вбивали колышки, устанавливали уровень. Сразу было приметно, что в своем ремесле мастера – большие искусники, и строить мурованные здания им не впервой.
Ефросинья с Матроной направились в палаты к первому воеводе, подле которых в карауле стояло два молодых стрельца.
– Вы куда? – преградил дорогу ратник помоложе, шагнув навстречу.
– Нам надобно к воеводе по срочному делу, – смело заявила Ефросинья.
– Это какое такое срочное дело может быть у бабы к воеводе? – засомневался стрелец и, припустив в голос строгости, добавил: – Ступайте отседова!
– Ефросинья? – удивленно подступил другой с русым вихром, спадающим на чело. – Ты чего тут делаешь?
– Мне воеводу нужно срочно увидеть. Иначе беда случится.
– Может, кого чином помладше? – предложил стрелец. – К дьяку, например? Я ему скажу, он примет.
– Велено сказать первому воеводе.
– Ну если велено, – не стал уточнять второй стрелец, отступая в сторону. – Пропусти ее, это жинка десятника Данилы Онучина. Ступай прямо по коридору, а там увидишь с правой стороны дверь. Заходи в нее, воевода там с другими воеводами заседает.
Ефросинья потянула за медную ручку и, пропустив вперед дочь, вошла в здание, в котором, несмотря на летний зной, было прохладно. Преодолевая робость, зашагала к двери, из-за которой раздавались громкие мужские голоса. Приоткрыв дверь, замерла в проеме, наблюдая за тем, как о чем-то яростно, не выбирая слов, спорили воеводы и ссылались на указы государя. Упоминали псковских мастеров и говорили о делах, которые требовали немалых затрат.
Рядом с воеводами за длинным столом сидели губные и земские старосты, не спешившие вступать в спор, а лишь в согласии качавшие кудлатыми головами.
Первый воевода князь Иван Николаевич Голицын неожиданно умолк и озадаченно посмотрел на Ефросинью, стоявшую у порога с дочерью.
– Чего тебе? Дело, что ли, какое?
