– Мне бы к главному воеводе.
– Я и есть тут главный, князь Голицын, первый воевода. Говори давай, что хотела. Да подойди поближе, дуреха, – несколько осерчал воевода. – Что за народ, эти бабы?! Как не нужно – орут, будто бы одержимые, а когда хочешь их послушать, так едва языком ворочают. Не за версту же мне с тобой разговаривать.
Ефросинья робко прошла в комнату, почувствовала на себе взгляд двух десятков мужчин. Сконфузилась несказанно и, преодолевая смущение, заговорила:
– Я об иконе.
– Какой такой иконе? Мы думали, что на нас супротивник напал, сообщить хочешь, – произнес улыбаясь князь Голицын.
Раздались сдержанные смешки. Возникшую паузу в разговоре заседающие встретили охотно. Чего же не позубоскалить, когда время подоспело.
– Я по другому… Я про икону Богородицы хотела сказать, – опасаясь, что ее могут прервать, посмотрела на дочь и произнесла ободряюще: – Расскажи свой сон, Матрона. Не бойся.
Девочка, стесняясь незнакомых людей и направленных на нее взглядов, держась за руку матери, рассказала свой сон.
– Неужто так и было? – засомневался воевода.
– Все как есть правда, – перекрестилась девочка. Робость куда-то ушла, Матрона знала, что рядом с ней находится Богородица. Уж она в обиду не даст!
Князь неодобрительно покачал головой.
– Как тебя звать-то?
– Ефросинья.
– Не с теми делами ты к нам пожаловала, Фрося, мы как-то все больше по военной части. Вот если бы ты сказала, что крымчаки у наших ворот, тогда иное дело… А потом, нам сейчас не до того. Город мы заново отстраиваем после пожара. Псковских каменщиков пригласили, мастера знатные, больших денег стоят. Таких умелых по всей России не сыскать… Вот и думаем, сколько казна может себе позволить, строить нам палаты для воеводы или нет, – кивнув на губного старосту, продолжил: – А тут еще беда случилась… Телегу с серебром везли, да разбойники всю стражу побили, а серебро забрали. Ерофеич этим делом занимается.
– Истинно так, Иван Михайлович, – охотно поддакнул губной староста. – Двоих-то мы уже изловили. Ноздри им порвали, а они все равно молчат, не желают сотоварищей своих сдавать.
– Видишь как… А ты мне сон да икона. До нее ли сейчас? – в сердцах отмахнулся князь. – Уже и не помню, когда высыпался. Боремся с лихими людьми, а как-то все мимо получается. В земских избах непорядок! С ними бы как-то разобраться, сбор разных податей уладить, а то каждый все норовит недодать, а государству от того убыток большой. Что ни земский дьяк, то вор! Даже не знаю, кого и ставить в земские старосты. А ты мне о видениях рассказываешь.
– Но ведь как же иначе? Божья Матерь просила из плена ее достать.
– Ступай себе с Богом, Ефросинья, не до тебя нам сейчас. Сходи к архиепископу, это по его части. – Потеряв интерес к просительнице, князь Голицын повернулся к собранию. – Ну что, братцы, повеселились малость? А сейчас давайте думать, где нам деньги на застройку искать. Государь, конечно, даст кое-какую копеечку, но этого мало, нам нужно и самим еще подумать. Может, подати увеличим?
Ефросинья вышла в полутемный коридор и направилась к Благовещенскому собору[60], где размещались архиерейские покои. Поднялась по высокому каменному крыльцу, чуть потянула за собой Матрону, слегка оробевшую. Оказавшись перед высокой дверью, сделанной из толстых дубовых досок, широко перекрестилась, как если бы призывала в помощь всех святых разом. Посмотрела с высокого порога на сожженный город, понемногу оживавший, отстраивавшийся по-новому. И уже безо всякой застенчивости, преисполненная решимости потянула на себя тяжелую дверь, открывшуюся неожиданно легко, и бодрым шагом вошла в собор.
Архиепископ Иеремия, происходивший родом из московских купцов, был пострижен в монахи в Иосифо-Волоколамском монастыре, раскинувшемся на берегу красивого озера. Прежде ему думалось, что суждено прослужить всю жизнь в благостном монастыре, но неожиданно был переведен в Спасо-Преображенскую обитель, в которой по прошествии многих лет Казанский архиепископ Герман возвел его в сан архимандрита этого монастыря. Позже, как говорит народная молва, он стал невольным свидетелем мученической кончины Германа. Он же совершил его погребение – малая толика того, что сумел сделать для своего духовного наставника.
Сухощавый, аскетичного вида, с длинной широкой бородой, он производил впечатление очень серьезного человека. Выслушал торопливую и немного сбивчивую речь прихожанки, подбадривая ее повествование легкими понимающими кивками.
– И какое же было у иконы сияние в твоих снах? – неожиданно обратился архиепископ к смиренно стоявшей девочке.
– Оно было ярко-желтым, – уверенно проговорила Матрона, глядя в глаза владыке. Не так он строг, как показалось ей поначалу. Голос мягкий и добрый, как у дедушки. – В нем было тепло, от него шла благодать. А потом, когда образ Богородицы стал на меня сердиться, то оно вдруг поменялось и сделалось красным. Я даже немного обожглась об эти лучи, когда к ним случайно прикоснулась, – пожаловалась Матрона, показывая свои ладони.
