Архиепископ невольно подался вперед, чтобы рассмотреть руки девочки. К немалому своему изумлению увидел на пальцах Матроны красные небольшие пятна, каковые бывают лишь от ожога. Диковинно, однако!
– Ты обожглась во сне? – удивленно спросил Иеремия.
– Во сне, – без интонаций проговорила Матрона. – Поначалу думала, что сгорю. Но потом все это прошло… Пожалела она меня, ведь Богородица добрая, зла никому не желает. Вот оттого и Заступница.
– А может, ты уголек какой-то взяла, сейчас их везде много… Вот и обожгла на ладошках кожу? – переспросил архиепископ.
Матрона отрицательно покачала головой.
– Не брала, владыка. Хотелось загородиться от красных лучей, вот и обожглась.
– Не болит? – посочувствовал архиерей.
– Немного, – негромко отвечала девочка, едва улыбнувшись, – уже почти прошло.
– И где же находится икона Божьей Матери?
– Образ Божьей Матери сказал, что на месте Посольского двора, – уверенно отвечала девочка, – у серого камня.
– И что это за камень?
– Его не поднять, он тяжелый. В землю врыт.
– Ты его видела?
– Нет, не довелось.
– Ох, даже не знаю, – горестно вздохнул архиерей. – Вот три дня назад городской юродивый ко мне приходил, говорил, что конец света грядет. День прошел, другой, а только конец света так и не наступил. А три дня назад бесноватый у меня побывал, говорит, с неба камень упадет и собор наш разрушит. Время прошло, а собор как стоял, так и стоит. Уверен, что он еще не одну сотню лет простоит! А вот нынче бабка еще приходила: в молнии знамение увидела. Говорит, что грешны все мы, окаянные, и надобно нам день и ночь кряду целую неделю всем миром молиться. Вот тогда беда стороной и пройдет. А теперь вот вы со своей иконой… Так кому же мне верить?.. Вот что я вам скажу, мне, бывает, столько всего самого разного привидится, что и самому разобраться трудно… Видно тебе, девочка, тоже причудилось. Оно такое случается. Все, ступайте себе с Богом! – подытожил сказанное архиерей Иеремия. – Мне еще братии наставление нужно дать, а потом к вечерней службе подготовиться.
– Владыка, не привиделось все это моей доченьке, – взмолилась Ефросинья. – Не станет она врать, не приучена.
– Эх, девоньки вы мои, – тяжко вздохнул архиепископ, – ей бы сначала исповедоваться следовало бы, а уж потом с откровениями своими в Божий храм заявляться.
– Батюшка, Христом Богом вас прошу! Повелите святую Богородичную икону из земли извлечь. Более мне и идти-то не к кому, – утерла слезы Ефросинья.
– Вот только слез мне еще не хватало, – нахмурился Иеремия, приподнимаясь. – И что же я в таком случае братии скажу? Ступайте за этой жинкой к серому камню, который она укажет, и отройте на том месте святую Богородичную икону? И ведь пойдут, даже не спросят. Слову моему праведному поверят. И вот придут чернецы к этому месту, выроют глубокую яму, а икону не найдут. Что тогда? Получается, что обманул Иеремия… Вот тогда братия и спросит у меня об том, кто же рассказал мне об этой иконе? А я им на вопрос и отвечу: «Тут девятилетней дочке казанского стрельца приснилось, что там святая Богородичная икона в земле лежит. Помощи просит. Вот я и решил проверить», – печально вздохнув, добавил горестно: – Если бы я отзывался на каждую такую просьбу, так мои монахи денно и нощно, как кроты, все посады в Казани перекопали бы. И времени у них не осталось бы, чтобы молиться за нас всех, грешных. Все, ступайте с миром! Некогда мне!
От архиерея Ефросинья уходила, утирая слезы. В душе была глубокая печаль.
– Видно, никто нам не поможет, придется самим икону из земли освобождать.
Вернулись к землянке. Вокруг деловая суета: кто-то оттаскивает с пепелища обожженные бревна, кто-то расчищает место под новое строительство, иные выкладывают срубы, другие подвозят на телегах из леса бревна. Работы хватало на всех. Там, где каких-то несколько дней назад было пепелище, вновь выстраивались в длинные улицы дома, упиравшиеся своими лучами в узкую мелководную речку.
С останцов, колюче торчавших под Кремлем, волокли глыбы, что должны были лечь фундаментом для последующих строений. Работы хватало на всех.
Солнце клонилось к закату, залив багровым светом полчища камышей, разросшихся на берегу Казанки. Вода, слегка тревожимая ветром, кроваво сверкала.
– Люди добрые, помогите мне, – взмолилась Ефросинья. – Боюсь, недоброе случится с моей дочерью, если не поможете. Сначала сыночка малолетнего лишилась, а теперь и доченьку могу потерять.
– Что у тебя случилось, Ефросинья? – подошел к молодой женщине Понкратий, слободской голова.
Поспешно, как если бы опасалась, что ее не дослушают, Ефросинья принялась пересказывать сны дочери; об угрозе, произнесенной образом Пресвятой Богородицы, если икона не будет извлечена из земли, затем с горечью поведала о своих неудавшихся прошениях к первому воеводе и архиепископу. Рассказывая, Ефросинья не замечала, что народу вокруг нее становилось все больше. Люди слушали, изумлялись, видно, решая для себя: поверить сказанному или воспринимать услышанное как некую выдумку малолетней девочки. А что, если все это правда?
