Впрочем, не стоит особенно полагаться на этот линейный пересказ. Роман Форда больше всего напоминает кружево, но не столько тонкостью и изяществом плетения, сколько тем, что пусто́ты в нем не менее важны, чем прописанные фрагменты, а последовательность петель порой не поддается привычной повествовательной логике. Так, между первой и второй частями зияет лакуна длиной в несколько лет, которую автор даже не пытается заполнить – просто начинает повествование заново с некоторой случайной на первый взгляд точки. Герои возникают и исчезают со сцены без всяких пояснений, их действия по большей части лишены психологических мотиваций, а эмоции описываются нарочито отстраненно – словно бы не «изнутри», а «снаружи». Эпизод знакомства Кристофера и Валентайн диковинным образом следует за эпизодом, в котором последствия этого знакомства обсуждаются в свете, отчего у читателя возникает ощущение зыбкого и немного пугающего абсурда.
Вообще, ощущение абсурда, размытой картинки, постоянного и довольно болезненного дискомфорта сопровождает весь процесс чтения. Узнав, что лучший друг главного героя Винсент Макмастер женился на своей возлюбленной, мы задаемся вопросом – куда же успел подеваться ее муж, ведь буквально только что она была замужем за полубезумным священником? Когда в начале второй части Сильвия вываливает на голову Титженса тарелку с отбивными, покрывая масляными пятнами его военную форму, нам остается только гадать, что же на самом деле сподвигло ее на этот аффектированный жест. На протяжении всего романа нам придется остро переживать собственную читательскую некомпетентность и несостоятельность – об этом же наверняка шла речь выше, мы просто были невнимательны, что-то пропустили, чего-то недопоняли… Смысловые и эмоциональные пустоты, намеренно оставленные Фордом, подобно пропущенным строфам в «Евгении Онегине», распирают роман изнутри, создавая – при прозрачной простоте языка и относительной компактности текста – иллюзию очень большой и очень многослойной книги, требующей максимально внимательного, возможно, многократного прочтения.
Однако фрагментарность и суховатая сдержанность работают не только на эффект «внутри больше, чем снаружи»: они также наполняют «Конец парада» колоссальным внутренним напряжением, почти не прорывающимся наружу, но жарким огнем полыхающим внутри. Каждый поступок в отсутствие авторских комментариев наливается особым смыслом, каждый взгляд или слово приобретают новый вес и значимость. Именно эта способность скупыми и минималистичными изобразительными средствами добиваться выдающегося эмоционального воздействия, явленная Фордом Мэдоксом Фордом во всем великолепии в далеком 1924 году (именно тогда вышло первое издание романа), и позволяет говорить о нем как об одном из важнейших писателей ХХ века, во многом предопределившем развитие английской литературы на следующие сто лет.
Джозеф Конрад – английский классик, в России известный разочаровывающе фрагментарно: значительная часть его прозы на русский либо не переводилась совсем, либо переводилась очень давно и в специфической советской манере, предполагавшей максимальное приглаживание, «улучшение» текста оригинала. Книга, подготовленная мастерской литературного перевода Дмитрия Симановского, решает обе эти проблемы – по крайней мере, отчасти. Во-первых, выбранный участниками проекта переводческий регистр куда ближе к шероховатому, скупому на эпитеты модернистскому стилю Конрада. А во-вторых, в эту книгу вошли тексты, никогда прежде не издававшиеся на русском, и главное – развернутое автобиографическое эссе «Личное дело», самое подробное высказывание Конрада о самом себе.
Один из важнейших английских писателей рубежа XIX-ХХ веков, предтеча модернизма, выдающийся стилист и человек, сумевший превратить жанр морских приключений в прозу самой высокой пробы, при рождении носил фамилию Корженевский, был российским подданным и происходил из старинной шляхетской семьи. Неукротимая (и весьма неожиданная в польском дворянине) страсть к морю увлекла юного Теодора Юзефа Конрада из-под опеки родных во Францию, к никогда прежде не виданному им морю, а столь же неодолимая тяга к совершенству привела его в Британский торговый флот – вершину тогдашней судоходной иерархии. Сказав свои первые слова на английском в девятнадцать лет, в тридцать шесть он опубликовал в Англии первый роман, после чего покинул капитанский мостик ради по-настоящему звездной литературной карьеры. Именно Джозефу Конраду (под этим псевдонимом он вошел в анналы мировой литературы) было суждено стать первым англичанином на обложке американского журнала Time, каждая его книга вызывала бурю полемики, а высокомерный Редьярд Киплинг называл его – иностранца, до конца жизни говорившего с чудовищным славянским акцентом, – «первым среди нас».
